Книга Флоренций и черная жемчужина, страница 168 – Йана Бориз

— Да оставьте уже запирательство, Игнат Иваныч. Вы разоблачены, и дело с концом. – Шуляпин довольно потер пухлые свои ручки.

— Нет, это еще не все, – продолжил Кортнев, не слушая его совсем. – Игнат… Господин Митрошин он такой – сильный, справедливый… И нетерпимый ко злу, к нечестивости. Теперь мне представляется, что и Аристарх Стародворский погиб не по случайной непредсказуемости. Не берусь сетовать на сей факт, признаюсь как на духу, но все же… – Он озабоченно потер переносицу, сгорбился и низко опустил голову, закрыв ее вдобавок тонкими и смуглыми, по-девичьи нежными кистями.

Упоминание Стародворского будто подкосило Игната. Он несколько раз беззвучно открыл и закрыл рот, руки нервно заелозили по коленям.

— Ложь, все это ложь! Нетерпим к неправедным поступкам – это что, по-вашему? Разве это порок? Или стремление мое к справедливости – порок? За что накинулись сворой голодных псов?

— Убийство девицы Колюги – вот за это накинулись, сбыт краденых подвесок – и за это тоже, – с убийственным хладнокровием произнес Кирилл Потапыч.

— А я снова говорю – подлая ложь! Вы Флоренция обелить желаете, потому и верите ему одному. Он же горазд на всяческие придумки, вам ли не знать того!

— Весьма польщен, – вмешался Листратов, сухо кашлянув. – Однако не намерен выслушивать пустопорожнюю… – Он с досадой махнул рукой и заговорил о другом: – Впрочем, я должен поблагодарить Георгия Ферапонтыча, и все мы должны поблагодарить.

— За что же? – удивился Скучный Василь. Он внимал с пристальнейшим вниманием, вроде проверял про себя каждый довод и соглашался с ним, посему теперь лицо его полнилось беспримерным удивлением и даже не имело права более называться Скучным.

— За что поблагодарить? Я – за спасение собственной жизни. Кирилл Потапыч и уважаемое собрание – за удовольствие лицезреть господина Митрошина. Георгий, ведь именно ты привел его сюда, не сам же он явился?

— Я, – тускло подтвердил Кортнев. – А что, это тоже нынче возбраняется?

— Ни в коей мере. Просто вчера, возвращаясь под крышу любезной моей опекунши Зинаиды Евграфовны, я имел несчастье повстречать некую особу, коей под воздействием и по причине жара поведал про мастеров и про Игната. Она, кажется, знает побольше, нежели говорит. Одним словом, я не думал застать нынче господина Митрошина в уезде, тем паче здесь, в управе. Более того скажу: я ждал, что он подкараулит меня по дороге и лишит живота моего, посему ехал остерегаючись, кучеру же своему препоручил в случае несчастья, приключившегося со мной, доложить все Кириллу Потапычу без промедления.

— Вот как? – озадачился Шуляпин.

— Именно что так. И днесь мне повод для ликования, что жив и цел стою тут пред вами. Впрочем, у нас имеется случай проверить оное мое предположение. Господа, не угодно ли попросить Игната Иваныча отдать нам нож, который он старательно прячет в голенище? Я давно заметил. Ногу облыжно ставить изволит.

— Нож? – удивились несколько голосов разом.

— Тьфу-ты ну-ты! Да неужто?..

— Гадина-а! – раздался сдавленный, полный отчаяния даже не выкрик, а вынесшееся наружу харканье.

С ним Игнат мгновенно сунул руку в голенище сапога, вынул оттуда блеснувший отточенным острием нож, рывком вскочил на ноги и, почти не целясь, метнул его Флоренцию прямо в живот. Все произошло настолько сиюминутно, дерзко, что присутствующие не успели пошевелиться. Сверкающее жало пронеслось с шипением, со стремительной смертоносностью, рассекло уверенно и беспощадно наполнившую комнату духоту, увлекло за собой потоки воздуха вместе со запоздалым отчаянием ли, всхлипом ли. Оно слепило и в то же время приковывало взгляды, оно летело бесшумно и притом оглушительно. Всего-то миг, но какой же долгий и мучительный своей безысходностью, непоправимостью! Скучный Василь подался вперед, будто к ножу были приделаны невидимые нити, которые тянули за ним все пространство. Алихан устремился туда же, по направлению разящего острия. Он взмахнул рукой своей в пестром, беспримерно обольстительном халате, в кисти зажат кнут, бежит, догоняет – но куда там! Георгий Кортнев так сильно дернул головой, что уронил свою бессменную феску, остался синеголовым и ужасно лопоухим. Кирилл Потапыч сослепу не все разглядел, однако в лице его мигом проступила меловая бледность, так что оно сделалось сродни тому давешнему ящероподобному поверенному.