Книга Голубой ключик, страница 94 – Лариса Шубникова

— И как понимать ваши слова? — Софья сдернула пуховый платок с плеч и кинула его на диван. То был жест обиды: она надела его для Бартенева, помня, что он нравился ему.

— А как мне понимать твое молчание? Да или нет: выбор невелик, — настаивал Алексей, став опять тем самым Щелыковским лешим, которого помнила Софья с первого дня знакомства.

— Месье Бартенев, — барышня выпрямилась, высоко подняла голову и гордо выгнула брови, — перед вами потомственная дворянка, к тому же — девушка. Или мне должно поклониться, улыбнуться и смириться с вашей грубостью? А что вы так смотрите? С ваших слов, я ветреная особа: вчера одна, нычне — другая. Тем днем вас обнимала, а сегодня — мило болтала с Андреем Глинским. Вы подумайте, прежде, чем брать меня в жены, подумайте.

— Софья, извести меня решила? — Бартенев был в ярости, да такой, какой барышня не могла в нем предположить.

— Всего лишь предупредить, сударь, — она сдерживала слезы. — Я теперь же уеду из вашего дома. Знаю, что обязана вам жизнью и долг свой верну во что бы то ни стало.

— Что? Не шути, синичка. Куда ты собралась?

— И напоследок: называйте меня Софья Андревна. Я вам никакая не синичка! И не тыкайте мне, это уж ни в какие ворота! — барышня перекинула косу за спину, развернусь и кинулась вон из гостиной.

Уже на пороге, Бартенев догнал ее и схватил за плечо, развернул к себе и легонько встряхнул:

— Опомнись, — зашептал горячо. — Софья, оставишь меня? Не мил? Не дорог тебе?

Она уж было собралась ответить, укорить его, высказать все, что шептала ей задетая гордость, но не смогла: Алексей, несмотря на грозный вид, был в отчаянии. Софья не поняла, не угадала этого сразу только лишь потому, что и сама гневалась. Обида застит глаза, наглухо закрывает уши, оставляя лишь язык, какой в безудержной злобе скидывает с себя дурные слова, что ранят больно и долго не забываются.

Софья, кипевшая обидой, уж подняла было руку, чтоб оттолкнуть Бартенева, однако не справилась с собой и своими чувствами: уронила ладошку на его грудь и тяжело вздохнула. Неотрывно смотрела в черные глаза Щелыковского лешего, видя его боль и понимая, что она тому причиной. Она судорожно искала слова, чтобы рассказать ему, что и сама обижена, но не нашла бы, если б Бартенев не спросил:

— Поедешь к Глинским? — он снова встряхнул ее. — К Андрею? Он позвал тебя, а ты согласилась? Говорил тебе о любви? Почему молчишь? Ответь!

Софья поняла все и сразу, мысль, метавшаяся в поисках слов, завершила тяжелый круг и вылилась в речь — пылкую, едва ли не отчаянную:

— Алексей Петрович, быть может, я наивна, спорить не стану. Быть может, молода, чтобы хорошо понимать людей. Жила отшельницей, видела мало, а надумала себе много и о мужчинах, и о любви. Но даже я, ветреная особа, в состоянии понять, что слова — пустой звук, если за ними не стоят дела, — она покачнулась: давешняя болезнь дала о себе знать.

— Софья, — Бартенев поддержал, не дал упасть, — что ты? Плохо? О чем ты? Что сказать мне хочешь? Не мучай, сделай милость. Что Андрей говорил тебе тогда у полога в Щелыково?

— Он говорил мне о любви, — она держалась за плечи Алексей, глядя на него и любуясь, изумляя саму себя. Ей хотелось смахнуть с лица Бартенева злость, провести пальцами по соболиными его бровям, какие он недобро хмурил, и прикоснуться губами к его губам, чтоб улыбнулся и не печалился более.