Книга Голубой ключик, страница 97 – Лариса Шубникова

— Дружочек, и все ж, прошу блюсти себя, — вдова скрестила руки на груди. — Софья, ступай в свои покои. Поутру провожу тебя в дом Глинских.

— Вера, послушай... — начал было Алексей.

— Слушать ничего не стану, — вдова была неумолима. — Софья, ступай.

— Иду, — вздохнула барышня и двинулась к двери. — Ой! Совсем забыла! Алексей Петрович, мы тут с Верой измыслили, как сделать Карачуна добряком.

— И как же? — Бартенев снова тревожил горячим взором.

— Ёлка, — Софья улыбнулась, но через миг уже опасливо косилась на вдову. — Император повелел украшать дома еловыми ветками, а это уж совсем странно*. А мы вот подумали, отчего же ветками, а не целым деревом? И не в доме, а у ворот. И навешать на ветки угощений. Пряников всяких, баранок. И сказать детишкам, что гостинец принес дед Мороз Иванович.

— Ёлка*? — Бартенев встрепенулся и прикоснулся к запястью, где все еще сиял знак Карачуна. — Это очень и очень неплохо. Хороший знак. А отчего же детишкам?

— А хорошее помнят долго, — улыбнулась подобревшая Вера. — А после ждут, когда повторится.

— Вот-вот! — поддакивала Софья. — И всякий год в середину зимы такую ёлку ставить. Все будут ждать, когда наступит праздник и придет Мороз Иванович с гостинцами. Как вам такая идея, Алексей Петрович?

---

Еловыми ветками — Пётр I провёл реформу празднования Нового года в России, перенеся дату с 1 сентября на 1 января с целью сблизиться с европейскими соседями и привить их традиции. Одной из традиций стало украшение домов еловыми ветками, однако, в России не прижилась: еловым лапником устилали путь умершего, чтобы облегчить страдания его души, покидающей землю

Ёлка— ель с древних времен почиталась славянами. У нее была не слишком хорошая слава, однако, многие считали ее символом мироздания, а потому, когда кто-то умирал, отрывали от нее ветку. Целое же еловое дерево имело позитивное трактование.

Смех, что поднялся в зале Совета, никоим образом не смутил Бартенева: он твердо верил в свою правоту. Оттого и смотрел спокойно на трясущегося от хохота Чулкова, на Одоевского, какой смеялся тоненько и заливисто, будто женщина. Даже старый приятель Кадников глядел на Алексея с недоумением, словно на шаловливое дитя, проступок которого скорее веселил, нежели сердил.

— Алексей Петрович, — начал чародей, что приехал накануне из Санкт-Петербурга, — я знаю вас как умного, даже — мудрого человека. Сам император благоволит вам, доверяет вашему слову. Ваша битва с Карачуном должна войти в «Русскую волшбу» отдельным параграфом. Примите мое восхищение и уважение. Но сейчас, уж простите, не могу с вами согласиться. Что это за детский лепет? Какие еще ёлки? Какие пряники? Быть может, вы утомились в поединке с Древним?

— Отнюдь, милостивый государь, — Бартенев встал с кресла и прошелся по залу Совета, какой всегда казался ему вычурным. — Именно ёлки и пряники изменят положение вещей.

— Алёша, — Кадников покачал головой, — я всегда на твоей стороне, но тут уж...

Чародей развел руками, мол, чудишь, но не стал боле говорить обидного, умолк и ждал продолжения.

— Сударь, вы уж не сочтите за труд, объясните нам, как наряженное дерево поможет, — Юсупов, ставленник Казанской губернии, нахмурился, но его темные, чуть раскосые глаза, поблескивали любопытством, какое нельзя было назвать праздным. Странно, но этот интерес от многомудрого члена Совета, воодушевил Бартенева.