Книга Голубой ключик, страница 1 – Лариса Шубникова

Кострома. Ноябрь 1721 года

Колокол Ильинского храма, что на Русиной улице, громко звякнул, потревожив голубей, каких в достатке толклось перед церковью; те взвились в синее небо, развеселив ребятню и напугав толстых котов, гревшихся у паперти под скудным осенним солнцем.

В тот миг мимо церкви по деревянной мостовой прокатилась повозка, бухая колесами и подскакивая. Вместе с ней подпрыгивал на облучке и возница; служивый человек одной рукой придерживал обтерханную треуголку, а другой — новехонькие вожжи. От громкого колокольного звона лошадь дернулась, возок накренился, колеса скользнули по тонкому ноябрьскому ледку, и кучер едва не свалился. Тотчас и полетела по улице его замысловатая брань, на какую с хохотом и прибаутками ответили две крепкие и белозубые торговки с корзинами в руках. Вслед за ними витиевато выругался, отскочивший в испуге тощий мужичок в новом мундире невысокого чина, а уж после него и все те, кто оказался поблизости: двое богомольцев, нарядная купчиха и дворянский сынок-недоросль, за каким торопливо семенил дядька из простых. Тут и смех, и потеха, и радость от шутовской перепалки.

Смеялась и Софья, глядя на переполох из окошка богатого дома дворян-чародеев Глинских, что стоял аккурат напротив Ильинского храма:

— Ой, не могу! Фимушка, ты только посмотри на купчиху Марью Трофимовну. Экие щеки, того и гляди треснут. А смеется-то как!

— Барышня, все б вам потешаться, — ворчала носатая Фимушка. — Слезайте уж с окна, вон и юбка помялась, и чулочки сползли. А купчиха ваша разлюбезная — дрянь баба. Ну смеется, и чего? Ей ли не хохотать при таких-то деньжищах?

Софья все еще смотрела в окно, но уж не замечала ничего, кроме богомольца в истертых худых сапогах. Видела, что беден, догадывалась, что до нищеты совсем недолго осталось, и пожалела скитальца: чуть прикрыла глаза и одарила малой толикой удачи. Волшба удалась: странник прищурился, нагнулся и поднял с земли золотой. Глядел на него, моргал часто, а после сделал так, как делает всякий человек на людной улице: спрятал деньгу за щеку и прижал рукой для надежности.

Девушка улыбнулась довольно и обернулась к пожившей служанке:

— Фимушка, что ж ты все ворчишь? — Софья оправила на себе наряд. — Чем тебе чулочки мои не угодили? Гляди, беленькие.

Девушка приподняла подол, показав удивительной стройности ножку в тонком чулке с голубой подвязкой, а вместе с ней и башмачок с щеголеватым изогнутым каблучком.

— Все бы вам наряды, барышня, — Фимушка укоризненно покачала головой. — Будет вам у окошка-то сидеть, чай, пора утричать.

— Завтракать, — Софья прошлась по светлой комнатке, покружилась, радуясь красивому платью. — Завтракать, мон шер, не утричать.

— Маншеря какая-то, — служанка шмыгнула носом. — Дюже вы умная, барышня. Куда уж мне до вас.

— Ух ты моя пышечка, — Софья со смехом обняла пожилую служанку.

— Да что ж вы творите-то? — Фимушка сердилась. — Будет вам. Егоза, как есть егоза. Ступайте в горницу, дяденька осердится.

— Опять горницу? — Софья поправила высокую причёску, пригладила волосы у висков. — Малую столовую. Не пойду, Фима, тут поем. Прикажи подать. И вот еще, нынче у дяди визитёры, так ты к полудню изволь быть здесь. Поможешь переодеться, в домашнем к гостям не выйду. Слышишь ли?