Книга Голубой ключик, страница 98 – Лариса Шубникова

— Вот скажи мне, Юрий Вадимыч, кем тебя матушка пугала в детстве? — Алексей обернулся к Кадникову.

— Ну, — поживший пошевелил бровями, — как и всех. Карачуном и Жердяем*.

— И что, по сию пору зло на них таишь? — Бартенев прислонился плечом к стене, оглядывая тех, кого позвали на Совет: почтенные колдуны в пятнадцатом колене, в семьях которых, волшба жила уж не один век.

— Ну зло не зло, а радости мало, — Кадников покивал, а после внимательно взглянул на Алексея. — Ты это к чему?

— Да, сударь, уж поясните эти ваши речи, — Юсупов стал серьезен.

— Все, кто собрался в этом зале, знают, что Карачун — зло. Более того, каждый уверен в том, что его следует остерегаться. Так учили нас отцы, так говорили наши матери, а мы запомнили и живем с этим.

— В том-то и беда, — столичный гость нахмурился. — И совершенно не понимаю, как могут помочь эти ваши треклятые ёлки.

— И то верно, — Юсупов поднялся и подошел к Бартеневу. — Алексей Петрович, не томите, говорите.

— Вы, знаю, подарили внуку волчонка. Зверь страшный, опасный. Вот и ответьте, боиться мальчишка волка или нет?

— Помилуйте, чего ж ему бояться? — Юсупов улыбнулся. — Спали в обнимку, бегали по усадьбе наперегонки. Я вот, грешным делом, побаиваюсь: выросла зверюга, заматерела.

— Внук ваш, сударь, знает о нем только хорошее: мохнатый, теплый да и поиграть с ним куда как весело. Ребенок не предполагает дурного по незнанию, а вы опасаетесь, потому что понимаете, чего ждать от волка.

— И? — столичный смотрел неотрывно, в глазах его блеснуло понимание.

— Ну и что? Говорите уж! — Одоевский пристукнул кулаком по коленке.

— Все мы будем бояться и ненавидеть Карачуна, мы помним зло, что причинил он людям. Но дети будут помнить то, что расскажем мы. Еще лучше — если покажем. Ребятишки лучше запомнят потеху и угощения, это останется с ними на всю жизнь. Вот прямо как волк с вашим внуком, Юсупов.

— Так это ж вранье будет, — возмутился Одоевский. — Говорить сопливым, что Карачун хороший?

— Погоди, Борис, — казанец остановил громогласного Одоевского жестом. — Я внуку-то не врал, рассказал, каковы бывают волки.

— И чего?

— А все одно, не боится. С детства любит, — казанец хмыкнул. — Вот об этом вы хотели сказать, Алексей Петрович?

— Именно, — Бартенев кивнул. — Будущее за нашими детьми, не за нами. Но от нас зависит, какими они станут, о чем будут думать и что помнить. Так пусть зима останется для них веселым и беззаботным воспоминанием, временем с украшенной ёлкой и пряниками, какие принес добрый Мороз Иванович.

— И простить Карачуну все его деяния? Перестать опасаться? — встрял Кадников.

— Не простить, Юрий Вадимыч, а забыть, — Бартенев стал суров. — Уж поверь мне, самое страшное для Древнего — это забвение. А вот тех, кто будет помнить о нём, он тронуть не посмеет. В них его сила и вечная жизнь.

— И это нынешние дети, которые вырастут и станут поминать его добрым словом? — продолжил Юсупов и улыбнулся. — Все верно, хорошая память дольше скверной.

С зале наступила тишина, среди которой слышался лишь скрип пера, каким водил по бумаге служка, записывая все, что говорилось на Совете.

— Ёлки, значит, — Кадников прервал молчание. — У ворот?

— У ворот, Юрий Вадимыч, — кивнул Бартенев, и выдохнул, уж понимая, что одержал победу, мысленно поблагодарив за нее маленькую интриганку Петти и Кутузовскую вдову.