Книга Голубой ключик, страница 91 – Лариса Шубникова

— Софья Андревна останется здесь столько, сколько понадобится, — хмурый Бартенев взялся за шлафрок и накинул поверх рубахи.

— Алексей Петрович, с какой же стати? — Глинский выпрямился и смотрел удивленно. — У нее есть дом, семья. Отчего ж ей вдруг у вас оставаться? Чай, не родня.

Пока Бартенев пытался найти повод, в дверь влез Семён и засуетился: поставил кувшин с водой, вытащил чистую рубаху и штаны.

— Так мы пойдем, Алексей Петрович, — Митя поклонился. — Спасибо за сестрицу, не дали пропасть.

— Ступай, Митька, — Глинский подтолкнул сына к двери, потом зыркнул на Семёна, мол, уйди, а тот послушался и вышел.

— Дело какое-то? — Бартенев ждал ответа.

— Дело, Алексей Петрович, — Глинский насупился. — Софью позорить не дозволю. Чтоб девица да в чужом доме, да при холостом? Не будет этого.

— Когда отправляли ее в Щелыково, об этом не думали? Так отчего сейчас вспомнили? — не сдержался Алексей. — Михайла Ильич, я знаю вас как человека уважаемого, уверен, что отдали ее в жертву не по своей воле, но поверьте, в моем доме ей ничего не угрожает. Здесь моя вдовая родственница, приличия соблюдены. Если же репутации Софьи будет нанесен урон, я отвечу за все. Завтра Совет, так вот после хотел ехать к вам, просить ее руки для себя.

Глинский посмотрел недобро:

— Скажу так, Алексей Петрович: неволить ее боле не стану. Посватаетесь, так ее первую спрошу, пойдет за вас иль нет. Отдали ее Карачуну не спросив, да тут же в жены по сговору? Нет, этому не бывать.

Бартенев не то чтобы сник, но задумался и крепко: Софья никогда не говорила о любви. Она радовалась ему — он знал это наверно, — она искала у него защиты, кокетничала и даже целовала, однако, все это можно было счесть проявлением юности и свойственному ей любопытству. Алексей подумал и о тревоге, в которой жила барышня последние дни, помножил ее на все проявления и пришел к неутешительному выводу: его мечты могли не совпасть с ожиданиями Софьи. Последним ударом стало понимание, что она никак не ответила на его слова сделать ей предложение о замужестве.

Бартенев прошелся по спальне, чувствуя на себе тяжелый взгляд Глинского, остановился у окна и ответил просто:

— Согласен. Пусть выберет сама, — пристукнул кулаком по стене. — Но нынче она останется здесь, наберется сил, а завтра уж..

— Поутру приеду за ней, — Глинский поклонился. — Дай тебе Бог, Алёша, за то, что спас мою синичку. Век не забуду. Так не прощаюсь, завтра свидимся.

— До встречи, Михайла Ильич, — поклонился и Бартенев, проводил взглядом опекуна Софьи и снова задумался.

Вскоре вернулся слуга, и Алексей начал допрос:

— Что Софья Андревна? Проснулась?

— Никак нет, — покачал головой Семён. — Пополудни, когда пузатый лекарь ушел, собралась было к вам, да Глинские нагрянули. Уложили в постель, велели горячего подать, да барышня поела, как птичка поклевала, а потом снова уснула. Поверьте моему слову, лекарь тот — колдун зловредный. Где это видано, чтоб спать день напролет?

Семён болтал обо всем, помогая обиходить хозяина: подал умыться, гладко выскоблил щеки, принес чистого и долго оправлял на Бартеневе одежду. Все это время Алексей пропадал в мыслях о Софье, вспоминая ее слова, сказанные у Голубого ключика: «С чего вы вообще взяли, что нужны мне? Вы и раньше-то мне не нравились, а теперь — и подавно». Он понимал, что все это было заботой о нем, однако, сомнения родились, и их ядовитая горечь печалила и заставляла злиться.