Книга Голубой ключик, страница 88 – Лариса Шубникова

— Едем, — Бартенев принял решение, махнул Герасиму рукой, а сам опять подобрался к оконцу колымаги, в надежде увидеть Софью. Не случилось: вместо барышни выглянула Кутузовская вдова и посмотрела тревожно.

— Что? — Бартенев сдвинул шапку и склонился с седла. — Что, Вера?

Вдовая приоткрыла оконце и зашептала:

— Плохо, дружочек. Софинька в горячке. Простыла наша птичка. Я укутала ее, а не надо бы, а то и вовсе сгорит. Алёша, быстрее бы до дома, лекаря бы.

— Поторопимся, — Бартенев сжал зубы, отгоняя от себя отчаяние. — Вера, прошу тебя...

— Не тревожься, смотрю за ней.

Алексей снова склонился, увидел Софью, что прикрыв глаза, лежала на шубе. Заметил и яркий румянец на ее гладких щеках, и горестно изогнутые брови, и тонкую руку поверх блестящего меха.

Накатил страх, да такой, который делает волосы седыми, а после — ярость: боялся Карачуна, а теперь мог потерять Софью и без него.

— Гони! — крикнул, едва ли не отчаянно. — Гони!

— П-а-а-а-шл-и-и! — Герасим подстегнул коней, а те послушались и помчали.

Рассвет застали уж на тракте: Герасим, сжав челюсти, смахивал с бороды налипший иней, ругался и гнал уставших лошадей. Бартенев и сам едва держался, но уповал на выносливость Яшки и на свои оскудевшие силы.

— Герасим, загоняй на постоялый двор к Лопушкову!

На общем подворье Бартенев швырнул золота, приказав новых коней. С болью в сердце расстался с выбившимся из сил Яшкой, взяв для себя незнакомого вороного, какой показался ему крепким.

— Алёша, — послышался тоненький голосок барышни.

— Синичка, что ты? — Бартенев поторопился к девушке, которую вывели из колымаги. — Что?

— Не тревожьтесь, я чуть простыла, — говорила с запинкой, утешая его. — Мне б умыться...

— Дружочек, мы только на двор и обратно, — Вера крепко держала барышню. — Попроси питья теплого, прикажи, чтоб не горячее. На меду надо бы.

— Софья... — Бартенев смотрел за девушку.

— Не бойтесь, я выдержу, — прошептала она и натужно вздохнула. — Долго ль еще до Костромы?

— К полудню будем, — он не удержался, поправил выбившийся из-под шапочки светлый локон барышни.

— Сударь, люди кругом, — она, несмотря на горячку, смутилась и потупилась.

— Тебе не все ль равно?

— Вы такой бледный, — она заметно огорчилась. — И колючий, должно быть.

— Ну уж простите, Софья Андревна, не до бритья. Не собирался я на ассамблею, — Бартенев потрогал свою щеку, на какой проступила щетина. — Да и склянки с духами нет при мне.

— Могу одолжить, — она слабо улыбнулась. — Фиалковые подойдут?

— Избавьте, — он поднял руки. — И не стойте не холоде. Вера Семённа, уж пригляди.

— Настя, за мной ступай! — приказала вдовая и повела Софью.

Бартенев прислонился спиной в бревнам постоялого дома, глядя на Герасима, какой шел по двору, держа в вытянутых руках кувшин.

— Глотните-ка. Кружка за пазухой. Иль побрезгуете?

— Не до политесов. Хоть из копыта, — Бартенев достал выщербленную кружку и подставил ее Герасиму. Выпил теплого и отдал посудину мужику, какой и сам глотнул.

— Идут, — мужик поднял ворот тулупа. — Ехать надо.

И снова была заснеженная дорога, редкие дома по обочинам и тугие столбы печного дыма, какие стремились к небу.

В Кострому въехали за полдень, пошли медленнее: городская жизнь кипела, носились по улицам возки и колымаги, сновали пешие, мчались конные. Добрались до дома Бартенева, встали у ворот, а там уж Алексей и понял, что с седла сам не сойдет: тело не слушалось. Но осилил как-то, сполз и сразу к Софье.