Книга Любовь & Война, страница 130 – Мелисса де ла Круз

— Доброе утро, миссис Чайлдресс.

Женщина вздрогнула, прежде чем со всей серьезностью пожать протянутую руку.

— Мистер Гамильтон! Я не узнала вас в парике и мантии!

Алекс неловко улыбнулся и с трудом удержался от искушения почесать голову под плотным париком, закрепленным на его густой шевелюре. Он считал обычай носить судейское платье до нелепости формальным и архаичным – одним из британских пережитков – и, как Элиза, надеялся на их скорейшее упразднение из жизни американского общества. Но пока что обычай носил обязательный характер, хоть и не был законом, поэтому он позволил Элизе закрепить пыльный, дурно пахнущий парик на голове и припудрить его, после чего надел длинную шерстяную мантию черного цвета.

— Из нас вышла неплохая пара теней, – шутливо заметил он. – Хотя наденьте на меня шляпу, и, боюсь, я стану похож на сельского священника.

Если Кэролайн его и услышала, то отвечать не стала, лишь нервно ломала руки, глядя на людей, идущих по улице.

— Полагаю, в этом и есть назначение моего костюма, – продолжил Алекс. – Скрыть личность человека, кем бы он ни был, под покровом закона.

Кэролайн и это утверждение оставила без ответа. Она заметно нервничала, то и дело поглядывая на низкое, покрытое тучами небо.

— Боюсь, к обеду будет дождь, – тут же сменил тему Алекс, продемонстрировав свою самую обаятельную улыбку. Ее беспокойство было вполне понятным, но нервничающий клиент выглядит виноватым. А ему же нужно было, чтобы она производила впечатление спокойной, слегка печальной, обездоленной вдовы, а не жадной интриганки.

— Давайте поскорее зайдем внутрь, где нас защитят крепкие балки и опоры правосудия.

Вместе они миновали фойе и двинулись вверх по лестнице. Зал заседаний оказался уже на три четверти заполнен людьми. Здесь были свидетели с одной и с другой стороны, несколько человек с перекидными блокнотами и остро заточенными карандашами в руках походили на репортеров, но абсолютное большинство, безусловно, составляли зеваки. Судебные заседания привлекали бездельников не меньше, чем церковные службы. Людям любопытно было посмотреть на столкновение других людей с силой, дарующей жизнь и смерть, свободу и неволю, богатство и бедность. Иногда они приходили поддержать ту или иную сторону, но чаще их интересовал сам процесс.

Однако, судя по тяжелым взглядам, Алекс пришел к выводу, что сегодняшняя публика вовсе не беспристрастна. Что ж, в конце концов, они были в Нью-Йорке. Город семь лет находился под гнетом оккупации и следил за тем, как каждое утро тела его сынов, выброшенные ночью с тюремных кораблей, выносит на берег прибоем. Неудивительно, что население не проявляло особой теплоты к тем, кто поддерживал британцев. А если кто-то и относился к ним неплохо, он предпочитал это не демонстрировать.

Но это был не суд присяжных. И Алекса должно было волновать мнение лишь одного человека: того самого судьи Смитсона, которого все еще не было в зале. Их оппонент тоже пока отсутствовал. Алекс встречал Берра на различных мероприятиях два или три раза за последний месяц, но старался не разговаривать с ним с глазу на глаз. Как-то он услышал, как Берр отпускает шуточки по поводу «бедной лоялистской вдовы» и был вынужден стиснуть зубы, чтобы никакая гадость не сорвалась с языка. Шутки Берра не были оскорбительными, и он был джентльменом в достаточной степени, чтобы не бросать тень на репутацию Кэролайн. В каком-то смысле это было даже хуже, ведь Алекс понимал, что Берр относится к предстоящему суду как к игре, да еще и с низкими ставками, вроде послеобеденной партии в вист или кадриль. Выиграв дело, он ощутил бы лишь минутное торжество и тут же забыл бы о нем. Проиграв, он устроил бы показательное примирение и тоже забыл бы о деле. Другими словами, выиграй он или проиграй, через пару недель имя Кэролайн Чайлдресс, вероятно, не значило бы для него ничего, как и то, сохранила бы она дело, дающее средства к существованию ей и ее детям, или лишилась бы крова по требованию безжалостных кредиторов. Противником в этом деле Берр выбрал не ее, а Алекса.