Книга Счастье со вкусом полыни, страница 83 – Элеонора Гильм

— Что ж домой не вернуться? – не успокаивалась она. – Нет, надобно было три дня ходить по лесам. Рука… – Аксинья внезапно осеклась. Ее проворные пальцы размотали льняную тряпицу, Степан ощутил сладкий гнилостный запах.

Видно, смертушка еще рядом, машет косой. Аксинья все мазала зеленой мутью обрубок, никак не могла угомониться…

Что-то капнуло на его десницу. Ощущает руку – знать, не все отгнило.

— Ты чего? Ревешь, что ль? Аксинья?

— Нет. – Она отвернулась, но Степан расслышал в голосе ее слезливую гнусавость.

— Ревешь! Иди сюда. Иди…

— Надобно мне свежую мазь сделать.

— Погоди, успеешь. – Степан знал, что может убедить и черта – не то что эту упрямицу.

Аксинья села на краешек широкого ложа. Он, кряхтя, привстал – горячка похищала силы, треклятая. Который день ходил лишь до нужника, не желая позориться пред женщиной.

— Не помру я, Аксинья. Зря слезы не лей. – Он обнимал женщину уцелевшей шуей, шептал что-то утешительное в затылок, прижимал к себе так крепко, насколько мог, и молился, чтобы слова его не оказались пустым обещанием.

* * *

Голуба грыз былинку, сплевывал, вновь грыз. Аксинья ждала ответа.

— Мы не красны девицы, чтобы всего бояться да домой бежать. Степан… все ладно было. Потом я дух учуял… И еще он кости потерял.

— Кости? Те, что в мешочке висели?

Голуба кивнул.

— Помню, как я их закапывала под березой, – покачала головой Аксинья. И сразу вспомнила усмешки Степана, угрозы, свой страх…

— И… – Голуба замялся, словно решая, стоит ли говорить. Но, видимо, события последних месяцев и открытая близость Аксиньи с Хозяином заставили его продолжить: – …он расстроился шибко. Да…

— А для чего ему кости?

Аксинья знала, что Степан носил на шее мешочек с костями от руки, что обрублена была десять лет назад ее мужем, Григорием Ветром. Сие казалось ей дикостью: крестик, мощи святого, ладанку держали близ сердца. Кости – зачем они надобны? Пусть покоятся в земле.

— Рогатый, шаман одного сибирского народца, так сказал Степану: пока кости у тебя с собой, ты целый, не калека. Ум твой ясный.

— А ежели потерял…

— Значит, что-то будет неладно.

— Что ж за нелепица?

— Для нас – нелепица, а он верит.

Голуба стянул шапку, почесал лысый череп и вздохнул. Аксинья видела, что болезнь друга его беспокоит, что Голуба считает себя виноватым, хоть ни за что не признается.

— Надобно отцу его написать, что со Степаном… неладно.

— Нет, Голуба. Не вздумай даже!

Аксинья вернулась в избу, вытащила из печи рыбное варево. Уж третий день она кормила Степана жидкой кашей, похлебками, сдабривала их дикой зеленью. Аксинья вытащила из котелка куски речной рыбы, долго, до рези в глазах, выбирала косточки – еще подавится хворый. Окаянная влага безостановочно капала на стол, на руки, на куски белой рыбы. Беспомощный, послушный Степан казался тенью себя прежнего.

С содроганием вспоминала сейчас, как открыла дверь в дом, как Голуба завел – почти затащил – друга, как стянула она кафтан, увидала опухший обрубок, вдохнула запах гнилостный, особый, указывающий на близкий конец.

Давно не ощущала такого бессилия.

Что надобно делать с такой раной? Культю неведомый знахарь залечил по уму, без опухлостей да красноты – Аксинья не раз оглядывала ее, пока Степан спал. Ничего похожего с десницей не приключалось за все прошедшие годы.