Книга Счастье со вкусом полыни, страница 84 – Элеонора Гильм

Значит, причина одна – волосник, водный червь, что проникает в кожные покровы и возбуждает гниль и лихорадку. В старом лечебнике, который остался в сундуке солекамских хором, сказано было, что происходит тот червь от конского волоса, упавшего в воду.

Откуда взялся конь на болоте? Что за диво? Да не о том надобно думать.

Промыть, обернуть подорожником, лопухом, капустным листом, чтобы охладить рану. Давать отвары от лихорадки: ивовую кору, крапиву, лист земляники, царь-траву. Прикладывать мазь из гвоздичной воды да любого маслица.

А дальше?

Знахарка высыпала бескостную рыбу в миску, прихватила ложку и поднялась к Степану. Он спал, таким спокойным казалось лицо… Аксинья села рядом, не осмеливаясь будить.

Светлые волосы свалялись – надобно растопить баню и вымыть. Синие глаза закрыты – но все ж лицо его, с правильными чертами, с прямым носом, обветренными губами, шелковыми усами и бородой, казалось невозможно красивым. Она протянула руку, коснулась макушки, смелее положила руку на темя, и губы сами собой принялись шептать:

Рука стала теплее, и даже силой не могла бы сейчас отнять, и Аксинья не ведала, говорит ли те слова, что сберегли знахарки, или что-то идет от самого сердца.

— Ты мне затрещину решила дать и боишься? – слабый голос разрушил чары, и Аксинья, не выдержав, улыбнулась.

— Полегчает – не откажу себе в радости.

— В брюхе бурчит, а она заклинания читает.

Аксинья поднесла ложку с изрядно остывшей похлебкой к Степановым устам, но он, надувшись, словно дитя, забрал ложку и принялся хлебать сам. Сил недоставало, похлебка лилась на постель, на рубаху. Но женщина молча наблюдала за трапезой.

Утром она обрила усы и бороду, неловко, замирая от страха, порезала щеку до крови. И увидала наконец родинку над верхней губой, что когда-то манила ее, в грех ввергала… Алые пятна на щеках, вечная испарина, обметанные, заскорузлые губы – как страшно глядеть на него, хворого.

Степан отставил миску, она вытянула шею: почти половину похлебки оставил. Значит, смертушка не уходит.

— Под второй половицей ключ, найди…

И голос тихий, усталый, словно он уже там. Матушка, помоги!

Аксинья послушно искала ключик, крохотный – как в пальцах своих неповоротливых держал? Открыла скрыню – малый расписной сундучок. Оказались там не серебро, не каменья – свитки один на другом. Вытащила один, второй, развернула…

Перед глазами расплывались буквицы: «Волею Степана, узаконенного сына Максима Яковлевича Строганова… Крепостные крестьяне из деревни Еловой Аксинья, жена кузнеца Григория Ветра, и дочь ее Нюта объявляются вольными… За выкуп в два алтына».

— Вольная нам с Нюткой? Степан, когда ж успел?

Он только ухмыльнулся.

— Откуда ж деньги на выкуп я возьму?

— Дура! Какой выкуп! Дай грамотку! – Он размашисто подписал, и Аксинья залюбовалась смелым росчерком. – Растопи воск.

Обмакнул перстень и поставил печать: оскаленного волка с лохматой гривой, словно взъерошенной чьей-то рукой. Аксинья и синеглазая дочь ее были свободны, впрочем, не успев ощутить, что это – быть крепостными, счастливые, в отличие от тысяч жителей России, что давно носили ярмо.

А потом, когда Степан окунулся в бредовый сон, Аксинья долго перебирала грамотки из запретной скрыни, хмурила лоб, разбирая буквицы. Под ворохом списков она нашла скрепленное сургучом письмо, на печати усмотрела сплетенные М и Я. Стало быть, письмецо от батюшки Степана. Аксинья сломала сургуч, долго разбирала корявые буквы старшего Строганова. И того, что поняла, хватило ей с избытком.