Книга Счастье со вкусом полыни, страница 82 – Элеонора Гильм

Почти до рассвета она сидела над тряпицами, колола пальцы, не выйдя из странного оцепенения, губами шептала молитвы Богородице, сердцем просила помочь Матушку-землю. Ежели бы отец Евод вздумал спросить ее, в чем меж ними разница или обвинить в ереси, Аксинья бы не нашла ответа.

* * *

Шуя Степанова обхватила влажный скользкий ствол, Голуба потянул его из трясины. Медленно, ласково да с приговорами лешему и болотным девкам.

— Ты друга моего не трогай, красавица. А мы тебя поблагодарим, накормим да напоим…

— Голуба, что за околесицу несешь? Какая еще красавица? Фу! – Усы и бороду Степана залепила грязь, повисла комьями и при каждом его слове сыпалась прямо в рот.

— Ты покрепче держись, голуба.

По вершку, по вершочку вылезал Степан из болота. Смерть, что казалась неминуемой, отползала все дальше. Он будто слышал, как старуха грозила косой, обещала: «Скоро вернусь!»

— О-о-ох, – протянул он целую вечность спустя, лежа на твердом пятачке, поросшем густой травой – сухой, ломкой прошлогодней и упругой свежей. – Остались сапоги мои нечисти болотной. Вот покрасуется-то!

— Малая жертва. Лучше сапоги, чем ты, друг. – Голуба сидел рядом, глядел на Степана, словно на жену любимую. – Да и я прихватил старые ичиги – вот и пригодятся.

— Спасибо тебе, дай обниму.

— Ты сначала одежу почисти – сам как черт болотный!

Они споро натаскали валежника, сухих лап, коры, развели костер, грелись, полоскали заляпанные вещицы, сушили их, развесив на валежнике так, чтобы не подпалить. Кстати пришлась кожаная фляга с крепким вином и краюха хлеба, чудом уцелевшая в заплечном мешке.

Болотные девки всю ночь слушали хмельные песни и разговоры, мерили сапоги, грызли хлеб и подвывали на радость Пантелеймону Голубе. Накануне рассвета друзей сморила усталость, они заснули возле потухшего костра.

То, что мнилось Степану отдыхом от суеты, отцовых гневных посланий, торговых дел, обратилось в полную противоположность. Он проснулся, но не желал показывать это Аксинье, наблюдал за ней сквозь ресницы.

С шитьем в руках знахарка дремала возле его ложа. Весь стол заставлен был мисками с травами, кувшинами, канопками и еще черт знает чем.

«Дорвалась», – ухмыльнулся Степан, попытался пошевелить десницей. Тут же боль пронзила огненной стрелой. Он не сдержался, застонал, совсем негромко, укорил себя: «Надобно привыкнуть», но плоть подводила в очередной раз.

— Проснулся? – Женщина склонилась, темные усталые глаза оказались так близко… Они с беспокойством вглядывались в Степана, ловили какие-то таинственные знаки.

— Что, думала, помер? – хмыкнул он и с удовольствием поймал тень, скользнувшую по милому лицу.

Да, нужно было оказаться в болоте, проползти в двух вершках от смертушки, чтобы признаться наконец самому себе: нужна она ему, нужна вся, от маленьких ног с темными крестьянскими пятками до красных губ, от волос, что вечно лезли в рот и нос, заставляли его чихать, до ясной улыбки, от вздорного характера до способности отвечать на его объятия со всем жаром. И сколько бы отец ни настаивал…

— Да, обрадовалась – без тебя покойно будет! – ярилась Аксинья. – Отчего вы сразу не вернулись на заимку, а? Утопли в болоте, вымокли до нитки… Дурьи головы, а Голуба-то, Голуба!

Степан не возражал, не оправдывался, ему приятны были укоры и те бесконечные наставления, кои матери обычно щедро рассыпают пред своими неразумными сыновьями.