Книга Счастье со вкусом полыни, страница 80 – Элеонора Гильм

Тяжелые сапоги, бархатный кафтан тянули его туда, в преисподнюю. Левая здоровая рука хваталась за траву, чахлые деревца, а правая беспомощно била по черной влажной нетверди.

— Ты сиди тихо, не барахтайся. Сейчас вытащим тебя, не боись. – Голуба говорил спокойно и ясно. Степан в очередной раз возблагодарил Господа за друга, надежного, сильного, точно Камень-горы.

Голуба отыскал березку – деревце покрепче среди чахлых сородичей, вытащил топорик да срубил у самой болотистой земли.

— Ты тихо сиди.

— Сижу, у Бога прощения прошу, грехи считаю.

— Эт надолго, – хмыкнул Голуба.

Степан чувствовал, что все глубже увязает в болоте, что друг не успеет вытянуть его, спасти, уберечь от нечистой силы. Жижа чавкала, смеялась уже возле его шеи, когда Голуба наконец-то подошел.

— Голуба, сделаешь, братец? Найдешь в покоях моих – здесь, на заимке – грамотку. Ключ под второй половицей. Там подпись мою поставишь и печать, ты же умеешь.

— А что за грамотка-то? – Голуба лег плашмя на черную, бездонную жижу и пополз к Степану.

— Ежели помру, узнаешь. Да не раньше, – даже полуутопший, Степан ерепенился. Крикнул – и тут же захлебнулся жижей.

— Сам подписи да печати ставить будешь, вернешься – сделаешь все. – Голуба подтянул березовый ствол, Степан пытался уцепиться за него, но шуя, облепленная тиной, соскальзывала.

— Проклятый кузнец. Из-за него остался одноруким… калекой…

— Эк вспомнил. Ничего, и с одной рукой сдюжишь. Давай, Степка, не время умирать. Давай!

* * *

В покоях горело полдюжины свечей. Седой крупный мужчина, окруженный добротными подсвечниками, казалось, священнодействовал. Перед ним на столе разложены были грамотки. Чернила, песок, пучок наточенных гусиных перьев и массивный перстень с переливчатым зеленым камнем – видно, что он проводил здесь немало времени.

Он читал, морщился, иногда шевелил губами, подносил грамотку ближе к глазам, когда не мог различить написанное.

— Стар, совсем стар… Эй, Хрисогонка, знаю, что здесь!

— Что изволишь, хозяин? – Седой, худой до невозможности мужичок выскочил из сеней.

— Подыщи мне пару-тройку дьячков, из молодых да разумных. Помощник мне нужен.

— Будет сделано, – поклонился мужичок.

— Что там?..

— Двоих, которые пытались утащить из собора иконы да золотые лампады, поймали.

— Кто?

— Один дьякон был – за пьянство выгнали. Второй из Вологды.

— Вологжанин – вор? Худо дело.

— Передать иродов в губную избу?^[67]

— Да зачем? Скажешь старосте, выпорем их на площади при всем честном народе. И, Хрисогон…

— Что, Максим Яковлевич?

— Чтоб не встали оба.

— Справедливое решение. А еще сегодня известие получил.

— Какое?

— Степка с людьми своими уехал на заимку. Ту самую…

— Ха, забавник, завел себе тайные угодья. Что там у него, Хрисогон? Выведал?

— Известно что! – управляющий облизал узкие губы. – В амбарах зерно, в клетях – мягкой рухляди припасено. И товаров всяких – о том не выведали. Мушка мне прожужжала, что пищалей, пороха, пушек немало.

— Да… Стервец!

— С отцовой казны ворует. – Хрисогонка расплылся улыбкой, представляя, как Максим Яковлевич наказывает злонамеренного сына.

— Да что ж ворует… Денег ему даю, да все ж поменьше. У воды быть да не напиться? Не по-нашенски!

— Много там всего. Мушка жужжит, что там у него…

— Надоел ты с мушками своими. По-человечьи говори!