Книга Счастье со вкусом полыни, страница 77 – Элеонора Гильм

Степан не требовал разносолов, смачно жевал все предложенное, но вместо молока потребовал пива. И оно, пенистое, ароматное, нашлось в одном из кувшинов. Аксинья только диву давалась: словно в одной из сказок иль былин в доме посреди леса можно было найти все, что душа пожелает.

— Завтра Святая Троица, – не думая, изрекла Аксинья. И внезапно вспомнила родительскую избу, убранную березовыми ветками, высокого молодца…

— А на службу-то и не сходим, – хмыкнул Степан, но после еды осенил рот крестом.

— На Троицу муж меня посватал, – сказала Аксинья. И тут же испугом ворохнулось сердце: зачем завела разговор?

— Тоскуешь по мужу, ведьма? – спросил он нежданно. Аксинья не знала, радоваться тому иль печалиться.

— Нет. Бог защитит от него. – Рука ее сотворила крест.

Степан вглядывался в лицо ее, точно пытался понять, врет иль нет. Видимо, удовлетворенный ответом, продолжил:

— А муж твой… Недавно людишки наши были в Обдорском остроге, сказывали, на весь край прославился однорукий кузнец, мол, взял кого-то из местных в подручные и мастерит все что душе угодно. Так вот.

Степан крякнул и вышел из дому, оставив Аксинье ворох этих слов, от которых сделалось ей страшно. Жив муж ее, Григорий Ветер, жив, где-то на краю земли. И по-прежнему повинуется ему молот…

Потом, когда метла бойко вычищала сор, когда пыль в избе взметнулась вверх, выплясывая на солнце затейливый танец, Аксинья чихнула и внезапно поняла, что дурная весть имеет доброе донце: не уморила она мужа, не свела его в могилу.

На один грех ведьмин хвост короче.

* * *

Степан, по своему обыкновению широко расставив ноги, сел во главе столе, словно сытый кот, следил за Аксиньиными хлопотами. Обряженный в обычные порты и светлую нательную рубаху, в легких чеботах, не выглядел он богатым купцом, сыном именитого Строганова, могла себе Аксинья представить на миг, что он ровня…

— Что смеешься? А, ведьма? – опять дразнил, лицо его, часто скованное заботами или какими-то потаенными тяжелыми мыслями, разгладилось, чертята плясали в синих глазах.

Она вспарывала острым ножом птицу, руки ее ловко справлялись с привычным делом. В леднике нашла гусей, уток, разную дичь, но соблазнил добрый жирный петух, большая редкость.

— Хорошо мне, вот и смеюсь, – открыла сердце она, приученная жизнью к скрытности да молчаливости.

— Хорошо? И мне спокойно… Только здесь. – Она поняла, что говорит он сейчас серьезно, без обычных своих подначиваний.

— Отчего ты решил дом здесь, в глухомани, построить? Заимку завел, людей привез…

— Однажды дело провернул с аглицкими купцами – отец меня золотом отблагодарил, я купил эту землю у знакомца. Дом в Соли Камской не мне принадлежит – отцу, как и все остальное. – Он вздохнул.

— Здесь ты хозяин…

— От люда отдыхаю, охочусь, в себя прихожу. Стояло зимовье – а той зимой дом повелел выстроить. Эх, хорош!

Она вычистила листьями внутренности птицы, натерла солью и диким луком, умаслила гусятницу жиром, выложила куски, поставила в протопленную печь. Сготовится, истечет соком, и будет кушанье – хоть званых гостей угощай. В горшочке томилась каша, дожидаясь своего часа. Она выпрямилась и ощутила тепло.

— Аксинья! – Степан стоял за спиной, уже касался ее проворной шуей и калечной десницей.

Ей, разгоряченной стряпней, с жаждой привести в нечто потребное холостяцкое его жилье, хотелось сейчас вырваться из его объятий, протянуть: «Ночкой натешимся».