Книга Любовь Советского Союза, страница 167 – Сергей Снежкин

— Капитан прислал, чтоб вам скучно не было, – пояснил он. Открыл крышку патефона, поставил пластинку, завел рычагом пружину, поставил звукосниматель с иглой на пластинку…

…и, дождавшись, когда хрип и шум превратились в первые аккорды музыки, удалился, загадочно улыбаясь.

пела народная артистка страны Галина Коврова на камбузе подводной лодки Щ-127, на глубине более сорока метров в Северном море.

Северное море не замерзает и никогда не бывает тихим. Тяжелые, черные, будто состоящие из нефти волны с белыми прожилками необыкновенно соленой пены, страшные и огромные, кажется, отгоняют саму мысль о том, что найдется какой-нибудь пускай самый большой на свете корабль, который осмелится пуститься в плавание по этой тяжело дышащей преисподней.

Пластинка была до того заезжена, что звукосниматель перескакивал, пропуская по половине куплета, и из-за этой прерывистости казалось, что песня прорывается из толщи вод на поверхность моря.

Галина и Любовь Соколова были в старой турецкой бане. Они лежали на истертых мраморных скамьях, почти невидимые за поднимавшимся от подогреваемого каменного пола паром.

Вошел банщик – кривоногий и невероятно волосатый узбек с руками, почти достававшими до пола. Галина прикрылась простыней.

— Не пугайтесь, – лениво проговорила Любовь Ивановна, – он почти что евнух и совершенно не интересуется женщинами.

— Вы хотите сказать… – изумилась Галина.

— Восток! – Любовь Ивановна перевернулась на живот, подставляя банщику спину. – Любовь к мальчикам у них в порядке вещей.

— И сейчас? – ужаснулась Галина.

— А вы хотите, чтобы тысячелетняя традиция исчезла за двадцать лет? – подняла свои знаменитые брови Любовь Ивановна. – Это идеализм.

Банщик вылил в ладонь немного ароматического масла из керамического кувшинчика и начал растирать спину советской кинозвезды.

— Как съемки? – поинтересовалась Соколова.

— Три съемочных дня осталось, слава богу, – пожаловалась Галина.

— А вы почему не снимаетесь? – после недолгого молчания спросила она.

— Жарко, – ответила Любовь Ивановна.

Чай им подавали на террасе, называемой на Востоке дастарханом. На другой стороне улицы в узкой тени покрытого пылью тополя дожидался Данияр.

— Он за вами повсюду следует? – кивнула Любовь Ивановна в сторону Данияра.

— Да, – призналась Галина.

— Хорошенький! – оценила Соколова Галиного «оруженосца». – Что ваш муж? Пишет? – спросила она, бесцеремонно оглядывая Данияра.

— Звонил, – коротко ответила Галина.

— Что рассказывает? – равнодушно расспрашивала Соколова.

— Он на Севере, – односложно ответила Галина и, чтобы Соколова больше не допрашивала ее, спросила: – А Григорий Васильевич на фронт поедет?

— А зачем? – изумилась Любовь Ивановна. – Во-первых, он боится крови, а во-вторых, каждый должен заниматься своим делом… воевать должны военные, а всем остальным на фронте делать нечего.

— А кто же тогда будет писать об этой войне, снимать о ней фильмы? – спросила настороженно Галина.

— Те, кто вернется с этой войны и станет после нее писателями и режиссерами, – спокойно ответила Любовь Ивановна.

Чайханщик в белой официантской куртке, тюбетейке и калошах на босу ногу принес сладости и чайник со свежей заваркой.

— Любовь Ивановна… – дождавшись ухода чайханщика, спросила Галина, – а почему у вас нет детей?