Книга Мое имя Морган, страница 34 – Софи Китч

— Они вам не нравятся?

— Как они могут не нравиться? Они же такие красивые, – ответила я. – Никогда не видела таких маленьких. Очень тонкая работа.

Вид у него стал довольным.

— Тогда примите их. Как знак благодарности за спасение моей жизни.

Я решительно захлопнула коробку и снова замотала ее в ткань.

— Не могу. Начнем с того, что это ваш свадебный подарок моей сестре.

— А она умеет играть?

— Нет, но…

— Тогда все мастерство, с которым они сделаны, пропадет зря, а их красота и польза останутся недооцененными. Разве это не куда худшая трагедия?

Я закатила глаза.

— Но ведь вы должны что-то подарить. Мне казалось, вы хотите избегать неприятностей?

— Позвольте мне позаботиться об этом самому, – легко сказал он. – У меня есть рулон лучшего отцовского шелка, который отлично подойдет для подарка невесте. – Опять склонив голову набок, он посмотрел на меня с забавным умоляющим шармом. – Alors, что скажете? Я знаю, что пока еще не стал рыцарем, но как может один человек не поблагодарить другого за спасение от смерти в морской пучине? Пожалуйста, леди Морган, это не может быть настолько же скандально, как станцевать со мной.

На этот раз я не смогла сдержать смех и поднесла руку к губам, чтобы не дать ему слишком уж разгуляться.

— Хорошо! – провозгласила я. – Вы победили. Рада принять ваш подарок. Я буду его беречь. Благодарю вас.

От моего согласия воздух между нами словно завибрировал, а потом опять успокоился, и в сумраке нашей ниши воцарились покой и дружелюбие. Все замерло, лишь что-то трепетало у меня в груди, да на губах у Акколона расцвела медленная улыбка. На миг я будто оказалась в Галлии, о которой он говорил, далеко-далеко, где при дворе царят более раскованные нравы и, потянувшись к протянутым рукам Акколона, я могла бы позволить им заключить меня в объятия и закружить в танце.

— Госпожа моя, принцесса! – Посторонний голос вторгся в мои мысли, я повернулась и увидела лицо юного пажа, одетого в белую с золотом ливрею. – Ваша леди-мать требует вашего присутствия, и без промедления.

Реальность Тинтагеля вновь обрушилась на меня во всей своей какофонии. Я дрожащей рукой отослала мальчика и снова посмотрела на Акколона. Медленная, изнуряющая боль зародилась в груди и расползлась по конечностям; это был не страх как таковой, не паника, а, скорее, быстро поглощающее меня горе, осознание потери чего-то, что даже толком не началось.

— Мне надо идти, – сказала я. – Мне не следовало возвращаться.

Я помедлила, вцепившись в гладкую коробочку с шахматами, как утопающий держится в шторм за обломок бревна. Потом, собрав последние остатки стойкости, я ткнула ею в грудь Акколона.

— Я не могу их принять. Я… простите меня.

Подхватив свои юбки, я бросилась прочь от подоконника, обратно к возвышению, с сожалением цокая каблуками. Даже если меня не заметили и я не попала в беду – как выяснилось, так оно и было, – после моего странного бегства Акколон из Галлии уж наверняка никогда больше не скажет мне ни словечка.

Но когда через несколько часов я оказалась в своих покоях и скользнула в постель под умирающим светом луны, в изнеможении опустив голову на подушку, под ней оказалось что-то твердое. Моя рука нашарила ее – коробочку с шахматами, припрятанную, но все равно опасную, завернутую теперь в полотно синего парижского шелка.