Книга Хочу твою... подругу, страница 102 – Мария Зайцева

О, черт… Только генерала мне тут не хватало!

— Нет… Нет… — торопливо торможу я тетку, уже вышедшую, судя по льду в голосе, на тропу войны, — все в порядке. Просто… Мы поссорились, да. И я не хочу больше про него говорить. И знать про него ничего не хочу.

— Но…

— Теть Зой, — я разворачиваюсь к ней, твердо смотрю в глаза, — не хочу про него ничего знать. Пожалуйста. И вообще… Я поеду домой. Устала.

Тетка смотрит на меня пару секунд, словно ждет, что я одумаюсь, но затем выдыхает и гладит меня по щеке:

— Хорошо, моя милая. Домой, так домой. Поехали.

— Нет, ты оставайся, ты же хотела…

— Ой, да ничего я не хотела! Ноги гудят, голова гудит, нервы тоже гудят. Домой!

Она подхватывает меня под руку и, сделав знак своему генералу, идет со мной через толпу.

Прижимается и шепчет заговорщически:

— Но, если решишь наказать своего сказочного мудака, то Жека поможет.

— Нет, хватит с меня наказаний… И сказочных мудаков.

Мы выходим на улицу, под пушистый новогодний снег.

Я запрокидываю голову, смотрю в темное-темное небо. Оттуда на меня падают снежинки.

Прямо на ресницы падают, на губы, на щеки. Тают. Превращаются в воду.

Эта вода течет по коже, оставляя дорожки.

Глупость такая.

Все это глупость.

— Ты какая-то странная, Ален, — Машулька пристально смотрит на себя в маленькое зеркальце пудреницы, надувает губы, сдувает, улыбается, потом опять делает их уточкой, короче говоря, очень сильно занята сейчас. И какого-то фига все равно до меня докапывается. — Почему не хочешь идти-то никуда, а?

— Дел полно.

— Какие, блин, дела? Вот знаешь, — она схлопывает пудреницу, разворачивается ко мне, мрачно жующей пирожок с совершенно непонятной какой-то начинкой, схватила с подноса, не глядя, — ты, как вернулась из Москвы, так вообще не такая стала. Ты и до того чего-то прямо странная была, а сейчас ты…

— Чего я? — поднимаю бровь, не прекращая жевать, и Машулька, прекрасно умеющая считывать мои гримасы, тут же сдает назад.

— Ну… Нервная какая-то… Не беременная?

— Нет.

— Точно?

— Да.

— Блин… Ну а в чем дело-то? — Машулька вздыхает, подсаживается ближе, протягивает мне свою булочку, — вот, с клубникой.

Беру. Ем.

Все также мрачно.

Если раньше я бы пострадала насчет фигуры и прочего, то сейчас — пофиг.

Уже больше месяца пофиг.

И да, Машулька права, она меня отлично чувствует: именно с поездки в Москву мне пофиг на все.

— Ален… Давай я вечером приду… — Машулька говорит тихонько, осторожно, словно тропу прокладывает в неизвестном и вполне себе опасном направлении, — посидим, поболтаем…

— Давай в другой раз, — я понимаю ее. Но сил нет. И разговоры — это последнее, что мне сейчас нужно.

Весь этот месяц, после возвращения из Москвы, я только и делала, что разговаривала.

С мамой и бабушкой, потому что сразу от тети Зои поехала к ним.

Не могла не поехать, хотя прекрасно знала, что меня ждет допрос.

Тетя Зоя, проявив себя стойким оловянным солдатиком, сохранила мою тайну, как я ее просила. Ни слова не сказала сестре и племяннице о таинственном ухажере внучатой племянницы, вообще, на редкость немногословной была.

И именно это и зарядило мою бабушку отрицательной энергией разрушения.

Ей надо было знать все: как там сестра, что у нее за генерал такой нашелся, как скоро она опять выйдет замуж и прочее.