Книга Жнец и ведьма. Том 1, страница 85 – Виктория Рогозина

Матвей нахмурился, резко отвернулся и пошёл в сторону комнаты, ведомый едва уловимым ощущением чего-то неправильного. Или, наоборот, слишком правильного.

Она спала, свернувшись клубком в старом кресле у окна. Варвара прижала колени к груди, уткнувшись лицом в ткань. Чёрная рубашка, явно его — висела на ней, как на вешалке. Слишком широкая, слишком грубая для такой тонкой девушки. Кожа бледная, почти прозрачная, ресницы отбрасывали длинные тени на впалые щеки. Она выглядела не как ведьма, не как носительница опасного дара, не как чья-то мишень — а как девочка, которую слишком долго били жизнью по лицу, но она почему-то не развалилась.

Могилов смотрел. Долго. Не шевелясь. Словно высматривал в себе хоть что-то определённое. Злился ли он? Жалел? Хотел ли прикоснуться или — наоборот, уйти, пока не поздно? Метка на руке гудела, будто железо на костре, и это только мешало понять, где начинается его собственное чувство, а где — навязанное.

Варвара вздрогнула во сне, что-то невнятное прошептала, едва заметно сжалась — и Матвей, сам не понимая зачем, подошёл, наклонился и осторожно поднял её на руки. Она ничего не весила. Почти ничего.

Он отнёс её в спальню, уложил на постель, расправил одеяло. Варвара не проснулась, только тихо вздохнула, уткнувшись щекой в подушку. Могилов задержался — глядел на неё, как на загадку, которую не знает, хочет ли разгадывать.

И всё же вышел. На кухню. Где всё ещё стояли тарелки с едой.

Он вновь посмотрел на стол, теперь уже иначе. Словно через тонкую призму — не раздражения, не долга, а чего-то мягкого, почти забытого. Ему никто никогда не готовил. Не ждал с едой. Не накрывал на стол просто потому, что он должен прийти.

Это было… непривычно. Странно. И, чёрт возьми, трогательно до тошноты.

Матвей опёрся ладонями о край стола, закрыл глаза и выдохнул — тихо, медленно, как будто в первый раз за день позволил себе быть не Жнецом, не Инкубом, а просто человеком.

На кухне было тихо, слишком тихо, будто каждый звук боялся нарушить зыбкое равновесие между этим странным теплом и холодной злостью, затаившейся где-то в груди. Могилов стоял над столом, сжатые кулаки дрожали едва заметно. Он смотрел на тарелки, полные еды, и внутри закипало раздражение.

— Чёрт бы тебя побрал, — выдохнул он сквозь зубы, не вполне ясно, кому именно адресованы эти слова — Варваре, себе или той самой метке, что тлела под кожей и будто бы подслушивала каждый его порыв.

Всё это было ему не нужно. Еда — не нужна. Забота — тем более. Зачем? Ради чего? Чтобы почувствовать себя человеком? Мягким, глупым, уязвимым? Чтобы поверить в какую-то иллюзию нормальности, будто он не жнец, несущий смерть и разрушения, не инкуб, не винтик в системе, где никто не выживает по-настоящему, а просто играет роли, пока не догорит?

Он потянулся было, чтобы сгрести всё в мусорное ведро — избавиться от этого уюта, от попытки привязанности. Но… не сделал этого. Вдохнул, выдохнул и, не говоря ни слова, сел за стол.

Ложка за ложкой, жуя раздражённо, без аппетита, он ел. Потому что иначе она расстроится. Потому что, проснувшись, подумает, что всё сделанное ею не нужно, неважно, что он с ней, потому что обязан, а не потому, что хочет.

— Бред, — пробормотал он себе под нос и покосился на запястье.