Книга Великая тушинская зга, страница 74 – Иван Охлобыстин

— Говорят, он пять иностранных языков знает, — сообщил Жабин на ухо Серёже.

— Молодёжь, — зашипели на них старшеклассники, сидящие на ящиках рядом. — Заткнитесь! Дайте послушать!

После молчаливых переглядываний кавалеры Ордена Красной Звезды покинули ангар.

— Ну, я не знаю! — шагая впереди всех, призналась Хольда. — Центровые душные!

— И не потанцуешь! — поддакнула ей Репина и покосилась на Серёжу. — Чего у тебя за пазухой? По пузу видно.

— Грелка с вином, — честно ответил он. — Точнее, с портвейном.

— Фу! Зачем тебе? — спросила комсорг.

— Я так. Я вылью, — смутился Серёжа.

— Выливать жалко! — заметил Борька. — Лучше какому-нибудь алкашу подогнать. Чтобы деньги из семьи не нёс.

— Это антипедагогично! — не согласилась с ним Хольда.

— Зато по зге, — встряла Роза, которой, кстати, творчество Вани Лопатникова, в отличие от всех, очень понравилось. В её жизни яркой гармонии было через край, и оттого терялся вкус, хотелось копнуть глубже. Заглянуть за края. У Вани это получалось. Белая кость искусства! Ещё Роза знала от подруг-цыганок с Тверской, что музыкант учится на третьем курсе в институте и несчастлив в браке, хотя ребёнок всё-таки родился. Роза недаром цыганкой была, да ещё и тушинской! Видела кое-что в будущем девочка. Дальше мамы видела, яснее деда Яши. Видела, как миллионы людей рукоплещут Ване, а он ни одного дня в жизни спокоен не будет. Словно вырвалась из его проколотого напильником сердца какая-то сила и тащит его вперёд. И что умрёт он нищим, как и положено всем великим людям. Красивая, хоть и немного грустная песня жизни у Вани получалась.

— Можно Лукичу отдать, — разумно предложил Серёжа. — Он любит портвейн. Точнее, должен любить. По возрасту и организму.

— Мне нравится идея, — поддержала его Хольда. — Лукич — один из главных людей в Тушино, хотя в Тушино других не бывает.

В общем, он точно не сопьётся, а к празднику у него всегда будет.

— А я бы сама выпила, — призналась Ксюша. — Нет! Конечно, на всех разделила. Там получилось бы по два глотка.

— Репина, пугаешь! — осекла её комсорг. — Забыла? Водка больше войны русских убила. Какие глотки? Как видишь, так из рук выбивай. Особенно если несовершеннолетний. Ты сама несовершеннолетняя! Так что — Лукич.

— Я не против! — подняла вверх руки Репина. — Лукичу не жалко, он моему папе однажды швейной иглой ухо пришил. На буровой установке что-то с насосом случилось, потом что-то взорвалось. Папе куском железа правое ухо отрезало. А бурили между Ямой и котельной Лукича. Прибежали к нему. Позвонить. А он сам всё иглой сделал. Сейчас даже шрама не осталось. Потом врач в поликлинике сказал папе, что его оперировал очень хороший хирург-травматолог с огромным опытом.

— Думаешь, на трупах тренируется? Он же крематорий в Седьмой больнице тоже обслуживает, — заинтересованно предположил Жабин.

— Может быть! Какая разница? — пожала плечами Хольда. — Лукич родной. К нему идём.

— Я, ребя, домой, — неожиданно сообщил Андрюха и громко хрустнул кепкой, — меня мама припахала котлеты крутить. Расскажете потом.

На этом и порешили. Жабин ушёл, а остальные дети сквозь дворы и скверы отправились к котельной Петра Лукича.

Но встретил он их неохотно. Они долго стучали, пока не открыл. Лязгнул щеколдой с той стороны и бочком, не открывая дверь полностью, выбрался из котельной наружу.