Книга Шёлковый переплёт, страница 31 – Натали Карамель

Она размяла в пальцах лист мелиссы, и ее обдало резким, лимонным духом. Таким же, как в ее старой квартире, в крошечном горшочке на кухонном подоконнике. Тот запах был ее личным протестом против уныния. И теперь он же стал ее паролем, подтверждающим, что она все еще она.

Она нашла их. Сначала мяту — яркий, знакомый запах пробился сквозь душный аромат османтуса, и на мгновение ей показалось, что она снова на даче, и Артем бежит к ней с букетом полевых цветов. Потом ромашку, такую же нежную и устойчивую, как в России. И шалфей, чьи бархатистые листья она узнала сразу, вспомнив, как когда-то готовила из него отвар для Егора, когда у него болело горло. Каждое растение было не просто растением. Это был якорь, бросаемый в бурное море прошлого, чтобы не утонуть в настоящем.

Эти травы были мостом. Мостом в ее прошлую жизнь, где она, загнанная в угол бытом, находила утешение в своем тихом хобби — создании кремов и тоников из натуральных ингредиентов. Тогда, в ванной московской квартиры, запершись от всех, она создавала маленькие эликсиры свободы, пахнущие лавандой и апельсином. Теперь, в Корее, она делала то же самое, но свобода пахла мятой и розой. Это было ее тайное убежище от требований Дмитрия и бесконечных детских проблем. Теперь это стало оружием выживания в прошлом. Это было ее личное, маленькое сопротивление серости, ее способ позаботиться о себе, когда о ней не заботился никто.

Там, в Москве, ее творчество было бегством. Здесь оно стало окопом. Местом, с которого она начала отвоевывать саму себя.

Однажды вечером, улучив момент, когда Нарин отвлеклась, а госпожа Ким удалилась, она совершила первую крамолу. Прихватив из кухни маленькую каменную ступку и пестик, она пробралась в сад. Ее сердце бешено колотилось — не от страха разоблачения, а от волнения творчества, от давно забытого чувства, что она делает что-то исключительно для себя, а не для одобрения других. Это было то же чувство, что и при покупке крема в Сеуле, но очищенное от денег и вины, доведенное до самой сути — чистого, первобытного акта созидания. Она сорвала несколько лепестков розы, не успевших увянуть, и горсть листьев мяты. Вернувшись в комнату, она растерла их в ступке, добавив несколько капель теплой воды и крохотную каплю масла из светильника.

Звук пестика, растирающего лепестки в ступке, был единственным громким звуком в ее новом мире. Он был грубым, реальным, земным. И от этого — бесконечно родным.

Получилась мутная, зеленоватая жидкость с нежным, освежающим ароматом. Примитивный тоник. Она перелила его в маленькую глиняную чашечку, которую нашла в своей комнате, и спрятала под слегка отходящей половицей у стены. Там, в темноте, под полом, затаился ее личный, пахнущий жизнью бунт. Это был не просто тоник. Это был акт неповиновения. Закладка фундамента ее собственного, тайного «я» в этом мире строгих правил. Она не просто прятала сок растений — она прятала частицу своей души, которую не отдаст никому.

Эта чашечка под полом была ее первым домом в этом мире. Не комната, подаренная родом Хан, а место, созданное ее собственными руками. Ее личная территория.

«Она отравилась... потому что не видела выхода, — думала Рита, глядя на свои пальцы, испачканные соком растений. — А я... я была тенью, функцией. Мы обе были в клетках. Но ее клетка была позолоченной, а моя — замызганной бытом. Ее убили долг и честь, меня медленно убивало равнодушие. Разные яды, один результат. И та, и другая убивают душу. Здесь, в этом теле, в этой эпохе, я снова в клетке. Но здесь, по крайней мере, я дышу этим воздухом. Я чувствую эти травы. И пока я дышу, я буду бороться. Не за милость какой-то госпожи Чо, а за место под этим солнцем для себя. Для той, кем я была, и той, кем становлюсь».