Книга Шёлковый переплёт, страница 33 – Натали Карамель

Это был не железный ключ, а живой — упругий стебель мяты, бархатистый лепесток розы, горьковатый сок полыни. И ее собственная воля, которую ни одна эпоха не могла отнять у нее. Это был тихий скрежет пестика в ступке, упругий шелест листьев мяты в пальцах и терпкий, живой запах свободы, который не выветривался даже из-под половиц.

Повозка, увозящая ее из дома Хан, казалось, стучала колесами по последним обломкам ее прошлой жизни. Когда за воротами скрылась фигура Нарин, машущей ей на прощание со слезами на глазах, Рита поняла — обратного пути нет. Она оставляла за спиной не только этот дом, но и последний призрак Риты. Все, что ждало впереди, должна была встретить Хан Ари.

Она сидела в повозке, выпрямив спину так, как учила госпожа Ким, но внутри у нее все сжалось в один тугой, испуганный комок. Это было похоже на тот день, когда она была в аэропорту, но тогда ее провожали любящие лица. Здесь же ее провожал лишь долгий, полный неизвестности взгляд отца и тихие рыдания служанки.

Дворец возник на горизонте не сразу. Сначала показалась длинная, уходящая ввысь стена из темно-серого камня. Затем — массивные, лакированные ворота, украшенные бронзовыми ликами демонов-защитников, чьи стеклянные глаза, казалось, следили за каждым, кто осмеливался приблизиться. Они были не украшением, а предупреждением: все, что внутри, принадлежит силе, недоступной пониманию простых смертных.

Стены были не просто высокими — они были неестественно гладкими, будто их отполировали века молчания и страха. По ним невозможно было бы вскарабкаться, даже если бы у нее были силы. Это была не крепость, а монолит, символ несокрушимой власти.

Стражники в лакированных доспехах, с лицами, застывшими в бесстрастных масках, пропустили их после недолгого осмотра. Повозка въехала внутрь, и Рита почувствовала, как воздух изменился — стал гуще, наполненным ароматом дорогого сандала, пылью веков и безмолвной властью. Это был воздух, которым не дышали, а которым поддерживали существование, как поддерживают огонь в курильнице — ровный, бездымный и безжизненный.

Она вышла во внутренний двор, и ее охватило головокружение. Бесконечные галереи с ярко-красными колоннами уходили вдаль, теряясь в дымке. Золоченые крыши пагод громоздились друг на друга, словно пытаясь достать до неба. Все здесь было подчинено одному — подавлению. Подавлению масштабом, безмолвием, строгостью линий. Даже птицы, пролетавшие над двором, не пели, а лишь молча скользили в вышине, будто боясь нарушить установленный порядок. После уютной, пусть и аскетичной, клетки дома Хан, она попала в лабиринт, из которого, казалось, не было выхода.

«Моя кухня была три на три метра, — промелькнуло у нее в голове. — А эта тюрьма — размером с целый город». Масштаб был другим, но суть — та же. Та же несвобода, те же невидимые решетки, та же необходимость подчиняться.

Ее провели через череду переходов в покои госпожи Чо. Воздух здесь был еще более неподвижным и густым. Пожилая женщина сидела на низком возвышении, облаченная в ханбок цвета воронова крыла. Ее лицо, испещренное морщинами, напоминало желтоватую слоновую кость, а глаза, маленькие и пронзительные, казалось, видели насквозь. В них не было ни доброты, ни любопытства — лишь холодная оценка, взвешивание полезности и потенциальной угрозы.