Книга Шёлковый переплёт, страница 161 – Натали Карамель

Она начала готовиться к допросу, который неизбежно должен был состояться. Она мысленно репетировала ответы. Спокойные. Четкие. Без вызова, но и без подобострастия. Она будет настаивать на проверке амулета экспертами по ритуалам. Потребует очной ставки со свидетельницей. Она будет говорить о своих знаниях как о результатах изучения старых свитков и личных наблюдений, что является правдой, хотя и не всей.

Главное — не дать им запутать себя, не поддаться панике.

Где-то там, за этими стенами, был он. Тот, кто обещал не отпускать ее руку. Она верила, что он борется. Но теперь она поняла самую важную вещь: ее спасение не может зависеть только от него.

«Если я сломаюсь здесь, если признаю эту чудовищную ложь под давлением, всё, что он будет делать снаружи, потеряет смысл. Я стану не невинной жертвой, которую нужно спасти, а признавшейся колдуньей, связь с которой его погубит. Моя стойкость — не просто выживание. Это мой вклад в нашу общую борьбу. Это единственное, что я сейчас могу ему дать».

Она верила в него. Но теперь она понимала, что их союз должен быть союзом равных. Если он сражается снаружи, опрокидывая их планы грубой силой власти и влияния, то ее поле боя — здесь. В этих стенах, в ее собственном разуме и в том, как она предстанет перед судьями. Она должна быть безупречной, непоколебимой, чтобы его усилия не пошли прахом. Они должны работать как два клинка в одних руках.

Она должна бороться сама. Не как слабая женщина, ожидающая принца, а как равный союзник. Как та, кто уже однажды выстроил мост через пропасть отчаяния.

Тишина вокруг больше не была давящей. Она стала фоном для работы мысли. И в этой тишине она впервые за долгое время мысленно, очень четко, произнесла свое настоящее имя, не как воспоминание, а как кредо: «Я — Маргарита». А потом добавила: «И я — Хан Ари». Оба имени были правдой. Оба — часть ее силы. И с этим знанием она приготовилась ждать. Не с надеждой, а с готовностью.

Тень страха все еще витала в углах камеры. Но в центре ее, в самой сердцевине, теперь горела крошечная, неугасимая искра — воспоминание о детском смехе и осознание собственной, выстраданной силы. Этого, как она теперь знала, у нее уже никто не мог отнять.

Официальное следствие буксовало в трясине процедур и отписок, превратившись в фарс, разыгрываемый Министерством ритуалов. Министерство ритуалов выпускало громкие, но пустые эдикты о «всестороннем изучении дела», в то время как их следователи даже не удосужились осмотреть комнату Ари до того, как туда добрались люди Ким Тхэка. Весь их процесс был театром для публики, рассчитанным на то, чтобы время работало против обвиняемой. Но в тени этого фарса закипела другая, беззвучная и смертоносная работа.

Кабинет До Хёна превратился в штаб. На столе лежали не государственные свитки, а схемы дворца, списки слуг, финансовые отчеты клана Пака и десятки мелких записок. Воздух был густ от запаха напряженной мысли, горечи и холодной ярости, исходившей от самого принца.

Он сам казался воплощением этой ярости: тени под запавшими глазами, резкие складки у рта, непривычная небрежность в одежде. Бессонные ночи и отказ от еды вытачивали из него оружие — острое, одержимое и опасное. Ким Тхэк и Ли Чхан, обмениваясь краткими тревожными взглядами, видели, как их безупречный господин стремительно сжигает себя изнутри ради одной цели.