Книга Шёлковый переплёт, страница 114 – Натали Карамель

Он повернулся к ней, и в его взгляде читалась та самая уязвимость, которую он так тщательно скрывал ото всех.

— Я всегда находился между мирами. Аристократы смотрели на меня как на выскочку, простолюдин с кровью правителя. Придворные — как на угрозу или инструмент. Даже брат… — он запнулся, — даже Ли Хён, при всей его любви, видит во мне в первую очередь опору трона. Главу Амгун. Всевидящее око. Никто не видит просто… человека.

Его слова нашли в душе Ари самый живой отклик. Они эхом отозвались в ее собственном сердце, в ее собственной, куда более сложной и невозможной ситуации. Она была не между мирами — она была чужой в этом мире. Вечной актрисой, играющей роль, которой не существует.

Она ощущала свой обман с мучительной остротой. Он делился с ней самыми сокровенными ранами, а она не могла ответить тем же. Ее правда была похожа на диковинное, опасное растение, которое можно было показывать лишь маленькими, высушенными фрагментами, боясь предъявить его живым, с корнями и почвой другого времени. Она боялась, что он, такой проницательный, увидит в ее глазах не просто метафору, а буквальный ужас перемещения между эпохами.

В горле у нее встал комок невысказанной правды. Ей до боли захотелось положить голову ему на плечо и выдохнуть все: про автобус, про дождь в Сеуле, про лица Егора и Артема в аэропорте. Вывалить перед ним этот груз безумия и попросить: «Помоги. Скажи, что это сон». Но она лишь сжала пальцы под складками ханбока, чувствуя, как ее тайна тяжелеет с каждым его откровенным словом. Он доверял ей свою самую уязвимую правду — правду мальчика из-за портьеры. А ее правда могла разрушить все. Он мог решить, что она безумна, или, что хуже, — одержима злым духом. Его доверие было хрустальным мостом над пропастью, и она не могла рискнуть, ступив на него со своим невыносимым грузом.

Она не могла рассказать ему правду. Не могла сказать: «Я понимаю тебя, потому что я из будущего, я жила другой жизнью, у меня были сыновья, и я тоже застряла между двумя реальностями». Но она могла сказать правду о своих чувствах. Ту правду, что была доступна Хан Ари.

Говорить с ним было похоже на хождение по лезвию ножа. С одной стороны — бездна откровенности, куда она могла сорваться, выдав свою главную тайну. С другой — пропасть лжи, в которую превратилась бы их связь, если бы она все время притворялась. И она шла по этому лезвию, балансируя, рассказывая правду своих эмоций, но скрывая причину их возникновения. «Да, я чувствовала себя чужой». Но не «потому что я из другого времени». «Да, я носила маску». Но не «потому что мое настоящее имя — Рита». Это была сложнейшая духовная алхимия — отделять симптом от болезни, чтобы подарить ему исцеление, не раскрывая источника яда.

— Я понимаю, — тихо сказала она, и ее голос был таким же мягким, как вечерний ветерок. — Не вашу ситуацию, Ваша Светлость. Но чувство… чувство, что ты не на своем месте. Что смотришь на мир из-за невидимого стекла.

Его поразила не столько схожесть их чувств, сколько источник ее одиночества. Его неприкаянность проистекала из известных всем обстоятельств — низкое происхождение матери, статус сводного брата. Ее же одиночество казалось более... фундаментальным. Она была чужаком не по положению, а по самой своей сути.