Книга Шёлковый переплёт, страница 103 – Натали Карамель

Спустя час после его ухода, когда Ари перебирала другие свитки, она вдруг почувствовала на кончиках пальцев призрачное, теплое эхо его прикосновения. Оно было таким отчетливым, что она невольно сжала руку в кулак, пытаясь удержать это ощущение. Оно было слаще любого меда и опаснее любого яда, хранящегося в ее аптечке. Эта память кожи была самым откровенным признанием, которого она никогда не услышит из его уст.

В один из дней Ари разбирала свежую партию цветков апельсина. Их цитрусовый, пьянящий аромат наполнил комнату.

— Этот запах... — вдруг сказал До Хён, задумчиво вдыхая воздух. — Он не здешний. Он пахнет... далеким югом. Солнцем, которого мы не видим. Где ты его нашла?

— Его привезли с островов, Ваша Светлость. Всего несколько горстей, как диковинку, — ответила Ари, наблюдая, как его ноздри чуть вздрагивают, ловя аромат. — Запахи... они как ключи. Одним движением могут открыть дверь в давно забытую комнату памяти. Этот, например, пахнет... надеждой. Обещанием тепла после долгой зимы.

Он посмотрел на нее, и в его глазах было что-то беззащитное.

— Для меня он пахнет детством. Кратким мигом до того, как все стало... сложным. Спасибо, что напомнила, — он произнес это так тихо, что слова едва долетели до нее. Это было больше, чем признательность за травы. Это была благодарность за возвращенное ощущение.

Уходя, он останавливался на пороге.

— До завтра, госпожа Ари, — говорил он, и в этих простых словах был вопрос, обещание и прощание.

— До завтра, Ваша Светлость, — отвечала она, и в ее поклоне была не только почтительность, но и тихая, сдерживаемая нежность.

Дверь закрывалась, и Ари оставалась одна, если не считать тактично молчащих Ким Тхэка и Сохи. Она прикасалась к тому месту, где его рука лежала на ее руке, и чувствовала, как по ее лицу разливается краска. Это было опасно. Безумно опасно. Но это было и прекрасно.

Она понимала, что они балансируют на острие ножа. Один неверный шаг, одно неосторожное слово, подслушанное не тем ухом, — и все могло рухнуть. Но искренность этих мгновений, эта глубокая, растущая связь были той редкой драгоценностью, ради которой стоило рисковать.

В ее мире, где выживание было главной целью, она неожиданно нашла нечто большее. Нашла понимание. И, возможно, нечто гораздо более глубокое, что медленно, как целебный корень, пускало ростки в самой глубине ее сердца, отравленного тоской по прошлому и страхом перед будущим. Это новое чувство было таким же хрупким и сильным, как первый росток, пробивающийся сквозь мерзлую землю, и она, затаив дыхание, наблюдала за его ростом, боясь и надеясь одновременно.

Она поняла, что то, что происходит между ними, очень похоже на ее работу. Их отношения были подобны редкому и капризному целебному растению. Оно не выносило ни яркого солнца публичности, ни густой тени полного отрицания. Ему нужен был особый, рассеянный свет осторожных взглядов и живительная влага невысказанных слов. Его можно было погубить одним неосторожным движением — слишком резким признанием или, наоборот, ледяным отчуждением. Один неверный шаг — и хрупкие лепестки чувства могли опасть, а корень — сгнить в подземелье запретов.

И теперь она, как опытная травница, день за днем ухаживала за этим ростком, зная, что яд и лекарство — всегда вопрос дозировки. А передозировка чувствами в стенах дворца была смертельно опасна. Но иногда, глядя на него, ей хотелось быть не травницей, а просто женщиной, которая пробует на вкус запретный плод, не думая о последствиях. И от этой мысли становилось одновременно страшно и сладко.