Книга Шёлковый переплёт, страница 102 – Натали Карамель

Он ценил ее ум, ее способность видеть суть, ее странную, интуитивную мудрость, которая часто оказывалась точнее самых изощренных придворных расчетов. Она же видела за маской холодного и властного принца преданность, граничащую с самопожертвованием, и ту тяжелую ношу, которую он добровольно взвалил на себя, служа брату и империи.

И в самые тихие, самые откровенные моменты, когда его взгляд смягчался, а в уголках губ появлялась почти неуловимая улыбка, Ари ловила себя на странной мысли. Мысли, которая вызывала одновременно щемящую боль и чувство вины.

«С ним я чувствую себя... увиденной».

И это было главным отличием. В браке с Дмитрием она была функцией — женой, матерью, хозяйкой. Ее мысли, ее увлечения, ее усталость были невидимы, как воздух. До Хён же, с его пронзительным взглядом охотника за секретами, видел именно ее. Не ее роль, а ее суть. Он видел ум за ее руками, боль за ее молчанием, силу в ее уступчивости. Быть увиденной после стольких лет невидимости было и исцелением, и самой страшной пыткой, потому что это заставляло ее хотеть невозможного.

«Я просто... женщина. Умная, значимая. Желанная. Его взгляд скользит по моим рукам, по губам, когда я говорю, и в нем нет оценки слуги или инструмента. В нем есть голод. Тихий, сдерживаемый, но голод».

А следом тут же накатывала волна стыда.

«А мои мальчики? Тема, Егор... Я здесь, я дышу этим странным счастьем, этим предательским теплом, что разливается по низу живота от одного его взгляда. А они там, в будущем, без меня. Имею ли я право на это? Имею ли я право чувствовать что-то, кроме тоски по ним?»

Эта внутренняя борьба становилась ее тихой, личной битвой. Она отдала бы все, чтобы вернуться к ним, но мысль о том, чтобы навсегда стереть из памяти эти тихие беседы, эти понимающие взгляды, вызывала в ней новый, непривычный ужас — ужас перед вечной пустотой, которая останется после потери этой новой, хрупкой связи.

Как-то раз, обсуждая свойства полыни, они одновременно потянулись к одному и тому же свитку. Их руки снова соприкоснулись. На сей раз До Хён не отнял свою. Он позволил ее пальцам оставаться на пергаменте поверх ее пальцев на мгновение, которое показалось вечностью.

Его ладонь была сухой и теплой, кожа на внутренней стороне запястья, коснувшаяся ее, — неожиданно нежной, вопреки всем шрамам и мозолям от меча. Жар от его прикосновения прошел по ее руке, как летняя молния, достиг сердца и заставил его учащенно забиться, вытеснив воздух из легких. Она видела, как сжались его челюсти, чувствуя то же самое — внезапный, животный толчок крови, заставивший его пальцы инстинктивно сжаться, не отпуская, а словно прижимая ее руку к старому пергаменту.

— Простите, — прошептала она, пытаясь отвести руку, ощущая, как по спине бегут мурашки.

— Не надо, — его голос прозвучал хрипло, глубже обычного, будто это слово родилось не в гортани, а в самой груди. Он медленно убрал руку, словно преодолевая невидимое сопротивление. — Продолжай читать. Твой голос... он успокаивает шум в моей голове.

Они продолжили работу, но воздух между ними стал густым и звучным, как натянутая тетива. Каждое слово, каждый взгляд теперь был наполнен невысказанным. Они говорили о травах, но на самом деле вели совсем другой разговор — язык взглядов, легких прикосновений и тишины был красноречивее любых слов.