Книга Сквозь другую ночь, страница 110 – Вадим Панов

— Портрет?

— Да.

— А преемник?

Выражение лица профессора стало грустным, поскольку Вербин коснулся очень болезненной для него темы. Но коснулся так, как должен был…

— Вы спросили участливо, – заметил Пелек.

— Для вас это важно, Михаил Семёнович.

— Для всех это важно, Феликс, разве нет? Скажу больше: не просто важно, а безумно важно: кто-то должен продолжить дело всей моей жизни. А оно перед вами, Феликс. Ведь все эти министерства, ведомства и прочие правительства, в деятельности которых я принимал посильное участие, лишь способ обеспечения возможности продолжать и развивать знаменитую библиотеку Пелеков. И когда я говорю знаменитую – я не преувеличиваю, а лишь чуть-чуть хвастаюсь. Вы видите коллекцию редчайших изданий, Феликс. Чтобы вам было понятно: по самым скромным оценкам, на полках только этой комнаты стоит приблизительно двенадцать миллионов. И я говорю не о рублях. Однако её настоящая ценность измеряется в других единицах. Моя коллекция входит во все мировые каталоги. Но кому я её оставлю? Вы ведь знаете мою историю?

— Да, Михаил Семёнович. И очень вам сочувствую.

Пелек не стал благодарить.

— Говорят, со временем боль стихает, и я много раз имел возможность убедиться в истинности этих слов. Я видел раздавленных горем людей, которые находили в себе силы жить дальше. Через несколько месяцев после трагедии, я видел, как они улыбаются – искренне и радостно. Я видел их счастливыми, возрождёнными после катастрофы. И я ни в коем случае их не упрекаю: это естественная реакция для тех, кто не хочет считать дни в ожидании смерти. Я убедился в истинности этих слов на собственном опыте: когда умерла жена, умерла и частичка меня, но я собрался и стал жить дальше. Я улыбался и возродился после того личного горя. Однако смерть Володи ударила по мне слишком сильно. И продолжает бить. Каждое утро я просыпаюсь с ощущением невероятной, невосполнимой утраты. Просыпаюсь с ощущением, будто она случилась вчера. Я не считаю дни до смерти, но ощущаю себя человеком, оказавшимся в глухой ночи. И я никак не могу её пройти – эту Ночь. И чтобы я ни делал, вокруг одна лишь тьма… – Пелек резко посмотрел Вербину в глаза. – Вы должны понять, Феликс, вы были в моей шкуре.

Профессор знал историю гостя. Неудивительно, учитывая его связи. Но Вербина это не смутило.

— В похожей шкуре, Михаил Семёнович. Ведь каждая уникальна.

— Именно так, Феликс, спасибо за такой ответ. – На этот раз Пелек не побарабанил пальцами по подлокотнику, а мягко по нему провёл. – Было бы много хуже, начни вы рассказывать о том, что я и так знаю. – Короткая пауза. – Вы справились?

— Не уверен. – Вербин понял, что должен ответить искренне. И ответил.

— Как пытаетесь?

— Повторяю себе, что потери неизбежны.

— Когда вы поймёте, что справились?

— Когда снова стану не один.

— Верите в это? – очень тихо спросил Пелек.

— Это единственное, во что мне остаётся верить, Михаил Семёнович. Верить и надеяться.

— У вас есть время надеяться, Феликс. А что остаётся мне?

Когда? В какой момент? В какое важное, удивительное и при этом оставшееся незаметным мгновение их разговор стал настолько искренним? Вербин прекрасно понимал, что перед ним сидит очень жёсткий, возможно, жестокий человек, подлый, лицемерный, но сейчас в глубине той Ночи, из которой состоял Пелек, светился очень маленький огонёк. То ли не погасший, то ли вновь вспыхнувший.