Книга Мой сломленный феникс, страница 78 – Анна Одувалова

Энджела и других «Ангелов» пока не видно. Говорят, они в своей отдельной гримерке. Мне нужно разогреться, найти тихое место, чтобы собраться с мыслями и настроить голос.

Я выхожу в коридор и, прислушиваясь, иду в сторону, откуда доносится меньше всего шума. Нахожу неприметную дверь с табличкой «Синяя», и, решив, что она свободна, приоткрываю ее.

В комнате спиной ко мне стоит мужчина. Он в простой черной майке, его плечи напряжены в знакомом жесте — он настраивает гитару. И эти плечи… эта линия спины…

Я знаю это тело. Я видела его без майки, чувствовала под своими пальцами.

Ник.

Он оборачивается, услышав скрип двери. Не до конца, лишь на четверть оборота, но этого достаточно. Я вижу профиль, который целовала прошлой ночью. Твердый подбородок, знакомый изгиб губ. На столе перед парнем — знакомая маска.

Энджел… Многое становится на свои места, и сердце замирает где-то в желудке.

Наши взгляды встречаются на долю секунды. В его глазах — не удивление, не паника. Лишь глубокая, бездонная тишина и что-то похожее на печаль. Он ничего не говорит. Просто молча надевает маску, скрывая лицо, и становится будто выше, раскованнее. Меняется осанка и поза. Мой простой и любимый Ник превращается в холодного и отстраненного Энджела.

Я отступаю. Мягко закрываю дверь, как будто боюсь разбудить кого-то. Спиной прислоняюсь к холодной стене коридора. В ушах звенит. Боль — острая, режущая — пронзает меня. Он здесь. Он — один из них. Он все это время был тем, кого я боготворила на расстоянии. И он скрывал это. Скрывал от меня. И я не знаю, кто он. Точнее, я не знаю, кто они. Эти два совершенно разных и по-своему восхищающих меня парня. За что они со мной так?

Прижимаю ладонь к шершавой поверхности стены, пытаясь унять дрожь в коленях. В горле стоит ком. Это больно. Больно от обмана, от разрушенного доверия, от осознания, что человек, которому я отдала свое сердце, оказался иллюзией.

Я закрываю глаза, делаю глубокий, дрожащий вдох. Потом еще один. И шепчу в пустоту, в гулкий коридор, себе самой на погибель:

— Я всё равно спою.

Отталкиваюсь от стены. Голова поднята. Не смотрю больше на дверь. Иду по коридору к светящемуся проему сцены, откуда доносится гул зрительного зала. Потому что музыка — это единственное, что осталось настоящим в этом мире рухнувших иллюзий.

Гул зала нарастает с каждым шагом, превращаясь в оглушительный рокот. Я выхожу под ослепительные лучи софитов, и на мгновение мир пропадает — есть только слепящий свет и этот гром, обрушившийся на меня.

Спиной я чувствую его присутствие. Энджел. Ник. Он стоит в двух шагах, но дистанция между нами теперь измеряется не метрами, а предательством.

Я не оборачиваюсь. Не могу. Боюсь, что если увижу эту маску сейчас, что-то во мне сломается окончательно.

Звучат первые ноты оркестровой подкладки. Знакомый трепет пробегает по коже. Я закрываю глаза, делаю вдох — и начинаю.

Наши голоса встречаются в первом же куплете. И происходит чудо, странное и пугающее. Вся боль, вся ярость, все недосказанное, что клокочет во мне, вырывается наружу и вплетается в мелодию. Мой голос становится острее, жестче. Он режет воздух, словно обнаженный нерв. И его голос в ответ — не защита, не оправдание. Это признание. В его партии слышится та же боль, то же раскаяние, тот же страх.