Книга Мой сломленный феникс, страница 81 – Анна Одувалова

— Смогу, — наконец выдавливаю я и отключаюсь.

Я никому не могу позволить отнять у меня музыку. И тем более не могу отказаться от нее сама.

Возвращение в студию похоже на погружение в параллельную реальность. Здесь царит чисто профессиональная атмосфера. Никаких личных взглядов, никаких намеков. Только техника: микрофоны, пульты, мониторы.

И он. Энджел. В аппаратной, за стеклом. Маска на месте, поза собранная, отстраненная. Он держит дистанцию. Я тоже.

Но прямо перед началом работы парень делает один шаг из своей зоны. Всего один. Подходит достаточно близко, чтобы заставить меня нервничать, но его голос звучит нейтрально.

— Спасибо за отличную работу в дуэте. И… за то, что пришла сегодня.

Я смотрю на его пылающую маску. Мой голос ровный, без колебаний.

— Я пришла к «Ангелам», — говорю я четко. — Не к тебе.

Он замирает на секунду, затем едва заметно кивает. Мы расходимся по своим позициям, как солдаты по окопам: он — к пульту, я — к микрофону.

Работа начинается. Мы сверяем дорожки, он дает указания. Его голос в наушниках звучит сухо и профессионально. Но в одну из пауз, когда техник что-то настраивает, он не выдерживает.

— Мона, нам нужно поговорить о… о том, что произошло. О нас.

Я не даю ему закончить. Слезаю со стула, подхожу к стеклу, разделяющему нас, и смотрю прямо на него. Не со злостью. Скорее, с усталой печалью. Как на человека, которого, возможно, все еще любишь где-то в глубине души, но чью игру больше не принимаешь.

— Я рассталась со своим парнем, — говорю я отчетливо, чтобы каждое слово дошло до него сквозь звуконепроницаемое стекло. Я знаю, он слышит мой голос в наушниках. — А с Энджелом мы и не встречались. О чем мне с тобой говорить? Точнее, о ком?

В аппаратной воцаряется абсолютная тишина. Парень не двигается, застыв у пульта. Его маска скрывает все, но я вижу, как напряжены его плечи.

Я возвращаюсь к микрофону, поправляю наушник.

— Сведем со второго припева, — добавляю я уже спокойным, рабочим тоном. — Там я буду тише. Это то, что нужно песне.

И мы возвращаемся к работе. Потому что музыка — это единственное, что осталось между нами. И, возможно, единственное, что может быть настоящим.

Мы работаем почти в полной тишине, если не считать сухих технических указаний, которые он изредка бросает мне в наушники. Голос Энджела лишен всякой эмоциональной окраски, он инструмент в этом процессе, такой же, как микрофон или пульт.

И я пою. Странное дело — сегодня у меня получается лучше, чем когда-либо. Голос звучит светло и ясно, без той надрывающей душу боли, что рвалась наружу на концерте. Вся боль ушла внутрь, в подтекст, в ту самую глубину, где рождается настоящее искусство. Она больше не рвет меня на части, а стала топливом, энергией, которая питает каждую ноту, делая ее живой, объемной, настоящей. Я пою не о своей боли. Я пою о боли вообще. И в этом есть какое-то освобождение.

Когда сессия заканчивается, я быстро собираю вещи, стараясь уйти первой. Но он, кажется, предвидел это. В коридоре у лифтов, в зоне, куда редко заглядывают посторонние, Энджел ждет меня.

Маски на нем нет. Передо мной снова Ник. Но он не приближается ближе чем на два шага, соблюдая незримую, но четкую границу.

Он не пытается что-то объяснить, просто смотрит на меня и говорит спокойно, почти обреченно: