Книга Мой сломленный феникс, страница 79 – Анна Одувалова

Мы поем на пределе. Не для зала, не для аплодисментов. Мы поем друг для друга. Этот дуэт становится нашим последним, самым откровенным разговором. Каждая нота — невысказанное слово. Каждая пауза — недосказанная фраза. В музыке мы обнажаем сердца, выворачиваем души, рассказывая обо всей боли и невысказанности, что легли между нами непроходимой пропастью.

И в одном такте, на самой высокой ноте, я не выдерживаю и поднимаю на него глаза. Смотрю сквозь пляшущие огни на его маску. И едва заметно, так, что никто, кроме него, не увидит, киваю. Всего один короткий кивок. «Я знаю».

Он замирает. Его вдох, следующий по тексту, запаздывает на полтакта. Пауза, кричащая громче любого слова. «Я понял».

Наша химия на сцене всегда была огнем. Но сегодня это пламя горит иначе — не согревая, а обжигая. Мы не касаемся друг друга, ровно как договорились когда-то в студии. Но пространство между нами вибрирует от напряжения. Каждый взгляд, поворот головы, каждое движение — это диалог. Ярость и прощение. Предательство и тоска.

И это самый сильный номер, мы выжали максимум. Потому что сейчас нет ни капли наигранности. Только сырая, кровоточащая правда, перелитая в музыку. Когда звучит последний аккорд, в зале на секунду воцаряется тишина — ошеломленная, завороженная, — а затем взрывается шквалом аплодисментов.

Я стою, тяжело дыша, глядя в слепящий свет. Сердце колотится где-то в горле. Руки дрожат. Я не смотрю на него. Не смотрю в зал, где должен был стоять тот самый Ник, который привез меня сюда и поцеловал на прощание. Я просто стою, слушая, как гром оваций поглощает последние отзвуки нашей с ним общей боли.

Аплодисменты гремят за спиной, но я поворачиваюсь и ухожу за кулисы. Свет софитов гаснет, оставляя слепые пятна в глазах. Менеджер пытается остановить меня, хватая за локоть:

— Мона, куда? Сейчас интервью, пресс-конференция!

Я вырываю руку, даже не глядя на него.

— Меня не будет.

Мой голос звучит глухо и отстраненно, будто доносится из-под толщи воды. Я не останавливаюсь, пробираясь сквозь суетящихся техников и артистов. Мне нужно убраться отсюда подальше. Сейчас же.

Выхожу через служебный выход на пустынную ночную улицу. Воздух холодный, после раскаленной атмосферы зала он обжигает легкие. Ловлю первый же свободный магмобиль и называю адрес. Не его дома. Той старой квартиры, где все начиналось. Где наконец закончился ремонт и куда я должна была переехать на следующей неделе. Сейчас это мое единственное убежище.

Достаю магфон. Пальцы дрожат. Открываю чат с Лисой. Пишу только три слова:

«Он меня предал».

Ответ приходит почти мгновенно. Лиса, видимо, смотрела трансляцию.

«КТО⁈ Энджел? Что случилось? Ты где?»

Я закрываю глаза, прислоняюсь лбом к холодному стеклу. Мимо проносятся огни ночного города.

«Оба», — отправляю я и выключаю магфон. Мне слишком плохо, чтобы продолжать общение.

Следующие несколько дней пролетают в тумане. Я не выхожу из квартиры. Не отвечаю на звонки. Лежу на голом полу в своей комнатке, уставившись в потолок. В голове крутятся обрывки: его смех на кухне, тепло его рук, его голос в песне, его маска…

Два образа, которые не складываются в одного человека. Предательство обжигает изнутри, оставляя пустоту и лед.

В понедельник я заставляю себя пойти в универ. Надо же когда-то возвращаться в реальность. Иду по коридору, глядя себе под ноги и стараясь стать невидимой. Но он, конечно, находит меня. Вернее, мы сталкиваемся возле одной из аудиторий.