Книга Мой сломленный феникс, страница 76 – Анна Одувалова

Ник прижимает меня к стене. Его губы опускаются на мою шею, а руки скользят по бедрам. Каждое прикосновение — это и вопрос, и ответ. В его ладонях — вся накопленная за эти дни нежность и вся ярость от вынужденной дистанции. В моих ответных объятиях — прощение и та самая тоска, в которой я боялась себе признаться.

Падаем на смятые простыни. Нет больше места словам, есть только язык кожи, вздохов и поцелуев. Нет страха, нет сомнений. Есть только жажда и полное, безоговорочное доверие.

Когда мы наконец становимся одним целым, я закрываю глаза, впитывая каждое ощущение. Его руки, оплетающие мои; его губы, шепчущие мое имя; ритм, который мы находим вместе — все это сливается в единый вихрь, уносящий все страхи и сомнения. Это не просто страсть. Это падение в бездну. Но падение с полной уверенностью, что он не отпустит мою руку.

Позже, когда буря утихает, мы лежим в темноте, прижавшись друг к другу. Я лежу на плече Ника, слушая, как его сердцебиение постепенно замедляется. Мои пальцы лениво выводят узоры на его груди, чувствуя под кожей ровный, спокойный ритм.

— Кто мы друг другу? — тихо спрашиваю я, имея в виду все: эту ночь, эту близость, эти запутанные чувства.

Ник поворачивается ко мне. В полумраке я вижу мягкую улыбку на его губах. Он поднимает руку и проводит пальцем по моей щеке, убирая выбившуюся из растрепавшейся косы прядь.

— Мы — это мы, — так же тихо отвечает он.– Зачем определения и шаблоны?

И в этих простых словах нет никакой неопределенности. В них — принятие. Принятие этой сложности, этой связи, этого «мы», которое, возможно, не нуждается в ярлыках и определениях. Оно просто есть. Как его дыхание рядом. Как тепло его тела. Как эта ночь, которая наконец стерла все границы между нами.

Следующие несколько недель пролетают в бешеном ритме. Каждый день — студия, репетиции, бесконечные дубли. Энджел оказывается тем редким творцом, который не просто требует, а вдохновляет. Он видит музыку в объеме, чувствует ее физически, и эта его одержимость заразительна. Я ловлю себя на том, что с нескрываемым восхищением смотрю на него во время работы. Он гений, и я почти боготворю его за этот дар, за ту вселенную, которую он создает из звуков.

Но когда вечером я возвращаюсь домой, меня ждет другое.

Ник. Он не строит вселенные. Он готовит ужин, слушает мои бесконечные рассказы о студийных буднях, молча обнимает, когда я валюсь с ног от усталости. Его присутствие — это не творческий огонь, а ровное, теплое пламя очага. Он — моя опора, моя тихая гавань. И я говорю ему об этом, снова и снова. Потому что это правда, которую я ношу в себе каждый день.

Однажды вечером мы гуляем в парке, и золотой октябрьский свет льется сквозь пожелтевшие листья. Ник, обычно такой сдержанный, внезапно задает вопрос, который, я чувствую, давно его беспокоит.

— Скажи честно, — начинает он, глядя куда-то вдаль. — Если бы Энджел… ну… предложил тебе встречаться. Не как коллега по проекту. Неужели ты бы не выбрала его?

Я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему. В его глазах нет ревности, только искреннее любопытство и тень неуверенности.

— Нет, — отвечаю без тени сомнения. — Никогда.

Он смотрит на меня, а я ищу в его взгляде недоверие.

— Почему? — спрашивает он тихо. — Он же… Он звезда. Гений, как ты сама говоришь.