Книга Мой сломленный феникс, страница 75 – Анна Одувалова

Дверь в квартиру Ника закрывается за мной с тихим щелчком, и пространство встречает меня гулкой, оглушительной тишиной. Пустота здесь ощущается почти физически — она висит в неподвижном воздухе.

Ника нет. Я щелкаю выключателем, и холодный электрический свет лишь подчеркивает безжизненность пространства.

Скинув куртку и обувь, иду в душ. Репетиции выматывают и морально, и физически. Горячая вода должна смыть усталость и напряжение дня, но сегодня она не помогает. Я стою под почти обжигающими струями, закрыв глаза, но вместо расслабления в голове проносятся обрывки сегодняшнего дня: взгляд Ника, полный невысказанного; тепло руки Энджела у моей спины; его дыхание на шее…

Я резко выключаю воду, словно пытаясь прервать этот поток образов.

Заворачиваюсь в халат и иду на кухню. Механически готовлю простой ужин — пасту с соусом. На двоих. Ставлю тарелку для Ника в микроволновку, накрываю пищевой пленкой. Свою ем у окна, глядя на ночной город. Огни окон в соседних домах кажутся такими далекими и чужими.

Потом беру чашку чая и устраиваюсь на широком подоконнике в гостиной, поджав под себя ноги. Пытаюсь читать, но слова расплываются перед глазами. Взгляд раз за разом возвращается к часам.

Полночь…

Час…

Где он? Почему не пишет? Но и я не пишу. Гордость? Обида? Страх показаться навязчивой? Все вместе. Мы ведь ничего друг другу не должны. Ничего друг другу не обещали.

Беспокойство начинает грызть изнутри. Я вспоминаю его вчерашние слова, его отстраненность. Может, он решил, что так будет лучше? Может, он… не вернется?

Эта мысль заставляет меня встать и начать бесцельно бродить по квартире, поправляя уже идеально лежащие вещи, хотя умом я понимаю: Ник не уйдёт из своей квартиры. Это глупо. Да и не ругались мы!

И вот, уже далеко за полночь, в замке поворачивается ключ.

Я замираю посреди гостиной. Дверь открывается, и в проёме появляется Ник. Он стоит за порогом. Волосы мокрые и растрепанные, на куртке блестят капли воды. В руках парень сжимает букет, и дождевые капли на лепестках — как роса.

Ник делает несколько шагов внутрь, и дверь закрывается за его спиной. Вода с его куртки капает на пол. Взгляд темный, серьезный, полный какого-то странного решительного смирения.

— Я вел себя как мудак, — говорит он тихо, голос хриплый.

Он не продолжает. Вместо этого делает решительный шаг вперед и протягивает мне цветы. Принимаю осторожно букет, а Ник обхватывает мое лицо холодными ладонями и решительно целует.

Это не тот нежный, робкий поцелуй у бара. Этот поцелуй — признание. Признание вины, тоски, того, что он, как и я, не мог забыть. Его губы горячие, влажные от дождя. Они прижимаются к моим с такой силой, что у меня перехватывает дыхание. Я отвечаю ему с той же жадностью. Мои руки вцепляются в его мокрую куртку, притягивая ближе. Букет падает на пол, но мы этого даже не замечаем.

Ник срывает с себя куртку, отбрасывает в сторону. Мои пальцы лихорадочно расстегивают пуговицы и стаскивают с его плеч рубашку. Его руки развязывают пояс моего халата. Прикосновения больше не робкие, не вопросительные. Они уверенные, требовательные, словно мы оба устали от недомолвок и запретов.

Не разрывая поцелуя, мы движемся в сторону спальни, спотыкаясь о разбросанную одежду. Мир сузился до прикосновений, до запаха его кожи, смешанного с запахом дождя, до звуков нашего учащенного дыхания.