Книга Мой сломленный феникс, страница 39 – Анна Одувалова

Дариш отмахивается от меня, лихорадочно оглядывая захламлённую приёмную, заваленную старыми журналами, пустыми стаканчиками и проводами. Его взгляд выхватывает каждую пылинку, каждый след бардака.

— Да делай что хочешь! Только после того, как немного приведешь в порядок это место и сваришь кофе. Много кофе. Самый лучший, что есть.

У меня внутри всё обрывается. Воздух перестаёт поступать в лёгкие.

— Что, прямо сейчас? — вырывается у меня испуганный, почти беззвучный шёпот.

Дариш в ужасе кивает, торопливо собирая раскиданные по столу бумаги.

— Да! Говорят, уже выехали. Будь они неладны, хотят посмотреть на студию вживую, оценить атмосферу. Боже, тут такой бардак! С этим надо что-то сделать.

Приказ повисает в воздухе, но я не сразу могу вспомнить, что именно надо делать. Я чувствую, как руки дрожат — мелкая, противная дрожь, от которой невозможно избавиться. Внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок. «Успокойся, — приказываю я себе. — Соберись. Ничего сверхъестественного не происходит». Но это ложь, и я это знаю.

Я делаю шаг к столу, чтобы убрать стаканчики, и задеваю локтем свой почти полный стакан с кофе, который сама же только что отставила в сторону. Он опрокидывается, и тёмно-коричневая лужа с ошмётками гущи мгновенно растекается по столу, заливая несколько старых нотных тетрадей. Я застываю, глядя на эту катастрофу с ощущением полной беспомощности. Теперь ещё и это. Идеально.

— Осторожнее! — осекает меня Дариш, мечась между мной и аппаратной. — Ты мне тут всё зальёшь! Тряпку, быстрее! Мона, я просил тебя помочь, а не делать еще хуже.

Дариш только мешает, бегая по кругу и ничего толком не делая. Внезапно он замирает, хватается за магфон и начинает лихорадочно кому-то названивать.

— Эльза? Слушай, срочно в студию! Да, прямо сейчас! «Ангелы» едут. Нет, я не шучу! — Он почти кричит в трубку, а я закатываю глаза. Сейчас здесь соберется тьма народу. Глупо было рассчитывать на что-то другое.

Эльза появляется меньше чем через десять минут, будто ждала этого звонка за углом. Ей за тридцать, и она выглядит так, словно только что сошла со сцены ночного клуба: обтягивающее платье, вызывающий макияж, волосы уложены сложной конструкцией. Её низкий, хриплый голос, словно пробивающийся сквозь вечную простуду, заполняет всё пространство.

— Ну что, Дариш, дождались своего звёздного часа? — усмехается она, оглядывая студию оценивающим, презрительным взглядом.

Я не могу представить её в составе «Ангелов». Её вокал — для джазовых подвалов и кабаре, а не для поп-хитов. Но у неё есть связи, и она умеет подать себя.

Следующей приезжает Перрис. Она влетает в студию, как порыв свежего ветра. Вся в белом, с идеально уложенными волосами цвета пшеницы и кукольным личиком с огромными наивными глазами. Она красива так, что больно смотреть. Но когда она открывает рот, чтобы поздороваться тонким, писклявым голоском, становится ясно: петь она не умеет. Вообще. Её богатый муж оплачивает занятия для её же самооценки, а не для карьеры.

И, наконец, Агнес. Она входит не спеша, с холодным, высокомерным выражением на холеном лице. Она прекрасно сложена, одета в дорогие стильные шмотки, которые не купишь в торговом центре за углом.

Её взгляд скользит по мне, и в нём читается такое откровенное презрение, что по коже бегут мурашки.