Книга Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала, страница 244 – Диана Фурсова

Красиво.

И сразу понятно — ловушка.

— Что это? — спросила Алина.

Грей улыбнулся.

— Знак законной супруги главы линии при дворе. Его просят надеть на вечерний приём, чтобы пресечь… недоразумения.

Вот как.

Не просто впустить её.

Сначала заставить принять правила. Надеть символ, который могут потом истолковать как признание нужной версии её статуса. Или наоборот — использовать, если она откажется.

Рейнар не взял футляр.

И Алина тоже.

— Как щедро, — сказала она. — А если я не люблю, когда меня сначала ставят под сомнение, а потом любезно выдают мне разрешённое украшение?

— Тогда, — мягко ответил Грей, — многие могут решить, что вы сами не уверены в своём месте.

Умно.

Очень.

Рейнар уже собирался заговорить.

Но Алина подняла руку, останавливая его.

И смотрела только на ожерелье.

На чёрное золото.

На старый знак.

На красиво спрятанный капкан.

Потом медленно улыбнулась.

— Передайте совету, — сказала она, — что я надену это. С удовольствием.

Грей чуть склонил голову.

Не ожидал.

Хорошо.

Очень хорошо.

Он положил футляр на столик у двери и ушёл, явно унося с собой не тот ответ, который рассчитывал получить.

Когда дверь закрылась, Рейнар повернулся к ней резко:

— Нет.

— Да.

— Вы не знаете, что это может значить.

— Зато знаю другое. — Она взяла футляр и открыла снова. — Если я откажусь, завтра во дворце скажут, что жена Вэрна сама не решается назвать себя женой. Если соглашусь — им придётся смотреть, как я вхожу в их зал под знаком рода, который они так хотят у меня отнять.

Он смотрел так, будто хотел одновременно запереть её здесь, встряхнуть и — что хуже — признать, что ход хорош.

— Это может быть не просто украшение, — сказал он.

— Значит, проверим.

— Вы издеваетесь?

— Нет. Работаю.

Она обернулась к столу.

— Позовите Марту.

— Алина.

Он впервые назвал её так здесь.

Не “леди Вэрн”. Не “жена”. Не “вы”.

По имени, которое было её, не этого мира.

И от одного этого по позвоночнику снова прошла горячая, страшно живая дрожь.

Она подняла глаза.

На его лице не было мягкости.

Только тревога. Настоящая. Почти голая в своей редкости.

— Они не будут играть честно, — тихо сказал он.

— Я тоже не собираюсь.

Молчание натянулось между ними тонкой струной.

Потом он выдохнул.

Очень медленно.

— Два часа, — сказал наконец. — Потом Марта проверяет украшение. Потом мы идём на приём. Ни шагу от меня.

— Это уже похоже на романтическое приглашение.

— Не начинайте.

— Уже начала.

Искра мелькнула снова.

Живая. Опасная. Невовремя.

За окном над дворцом медленно начинал синеть вечер. Первый столичный вечер. Первый зал. Первый выход туда, где её уже считают временной фигурой.

А на столике у двери в открытом футляре лежало ожерелье, похожее на признание и удавку одновременно.

Ожерелье оказалось холоднее, чем выглядело.

Не просто металл после зимнего воздуха — та особая, неприятная холодность вещей, в которые слишком долго вливали чужую волю. Марта держала его на вытянутой ладони над пламенем тонкой свечи, бормотала сквозь зубы что-то старое, злое и явно не предназначенное для благородных ушей, а Алина стояла у стола и чувствовала, как усталость снова собирается на затылке тяжёлой, вязкой болью.

Рейнар не садился.

Ходил от окна к камину, от камина к двери, обратно, будто движение помогало не сорваться на более простой и приятный способ решения всех столичных проблем — например, на поджог дворца.