Книга Здесь все рядом, страница 97 – Анна Дашевская

Свёрток с балалайкой и конверт с самоучителем. На форзаце – надпись порыжевшими чернилами, помнится, мне не удалось тогда её прочитать. А сейчас, со свежеобретёнными способностями?

Прочиталось мгновенно: «Драгоценному Фёдору Ивановичу от В.В. Андреева в память о концерте в Мариинском театре. Это последний, драгоценный для меня экземпляр сей маленькой книжечки». И дата – второе апреля девятьсот тринадцатого года.

Ого! Получается, это надпись от Василия Андреева самому Шаляпину? Я знала, что они дружили, но вот тут – материальное подтверждение этой дружбы… Ну вот и спрашивается, могу ли я продать, пусть даже за большие деньги, вот такую память, кусок истории моей семьи?

И что делать?

Я покружила по кухне, сшибла табуретку, здорово стукнулась пальцами ноги. Боль привела меня в чувство. Что я паникую? Я же не одна буду в доме: разговаривать с гостями стану в кухне, гостиных у меня нету, уж извините; в спальне посидит Стас, а на половине Розалии – кто-то из его коллег из оперативного состава.

И всё равно, несмотря на все самоуговоры, меня потряхивало…

Интересно, а что в пресловутых «коробках», оставленных мне на хранение Михаилом Николаевичем? Смешно, но я так и не заглянула ни в одну из них, просто незачем было, чужое ведь. Но сегодня я бестрепетно подняла картонную крышку – и рассмеялась. Внутри чёрной обувной коробки лежала деревянная резная шкатулка, запертая на ключ. А во второй, светло-серой – несколько стопок конвертов, перевязанных разноцветными лентами.

— Ладно, – пробормотала я, – настолько низко я ещё не пала, чтобы читать чужие письма. Хотя… тут ведь может быть переписка с моим дедом. Или нет? Всё равно, читать не стану. Вот приедет Каменцев, заберёт это всё, я и задам накопившиеся вопросы. Про деда и бабушку, про загадочные инструменты и почему бас и пикколо не придут никогда, про «пиастры» и их происхождение.

Бекетов пришёл довольно рано, около семи вечера. Потопал ногами у порога, повесил на крючок куртку, вошёл в кухню, посмотрел на меня.

— Ты не заболела?

— В смысле?

— Вид лихорадочный, щёки горят, глаза блестят и вроде даже похудела. Что случилось?

Я хотела сказать что-нибудь остроумное о похудении, о том, как лихо я достигаю цели, к которой другие идут годами, но смогла только вздохнуть и расплакаться. Стас обнял меня, гладил по голове и молчал. Увы, плакать долго я не умела никогда, не вышло и в этот раз. Минуты через три я шмыгнула носом и затихла. Гладившая рука взяла меня за плечо и легонько встряхнула.

— Ну, а теперь можешь сказать, в чём дело?

— Могу, – совсем неромантично я высморкалась и затолкала бумажный носовой платок в карман. – Я боюсь.

— Ты помнишь, о чём мы договорились? В соседней комнате буду я, в той половине дома – мой коллега. И, честно говоря, я сильно сомневаюсь, чтобы эти господа с «Ролексами» стали вот так запросто на кого-то нападать.

— Стас, я всё помню, но это же не из головы страх, а откуда-то из живота! Я как вспомню, что именно этот самый Марк Михайлович, скорее всего, заказал убийство бармена и его подруги!..

— Татуля… – Меня снова прижали к широкой и мужественной, не побоюсь этого слова, груди. – В конце концов, у тебя есть я. А вон там в шкафчике есть вино, коньяк и две пачки валерьянки, как-нибудь доживём до утра.