Книга Здесь все рядом, страница 100 – Анна Дашевская

— Таточка, зубная паста засохнет, – прервал мои рассуждения практичный Бекетов.

Я в зеркале показала ему язык и стала возить щёткой по зубам.

* * *

В мою дверь постучали ровно в половине третьего. В который раз я подумала, что нужно поставить электрический звонок, совершенно непонятно, отчего это не принято здесь, в Бежицах?

— Проходите, можно не разуваться, просто ноги вытрите, – сказала без особого радушия. – Прошу простить, гостиной у меня нет, её функции выполняет кухня. Присаживайтесь. Кофе?

— Спасибо, с удовольствием, – улыбнулся старший из визитёров, вальяжный, даже красивый мужчина с совершенно седой головой и тёмными бровями. – Прямо воспоминания из юности – разговоры на кухне, обязательная часть жизни советской интеллигенции. О, вы варите в джезве? Когда-то был у меня друг из Стамбула, он уверял, что только в джезве можно сварить кофе с душой.

Улыбнувшись в ответ одними губами, я поставила на стол кофейные чашки, сахарницу, вазочку с печеньем. Разлила кофе и села сама.

— Итак, Татьяна Константиновна, можем ли мы взглянуть на унаследованный вами предмет?

— Разумеется. Вы ведь для этого и приехали? Минуту, балалайка лежит у меня в спальне, туда не приглашаю.

В спальне я взяла приготовленный свёрток, обменялась взглядами с Бекетовым, безмятежно сидевшим на полу за платяным шкафом, и вышла.

— Прошу.

Марк Михайлович кивнул помощнику. Тот развернул бархатную ткань, внимательно осмотрел балалайку, чуть ли не носом по ней провёл, потом повернул вверх донцем и что-то там отыскал. Посмотрел на своего патрона и кивнул.

— Очень хорошо, – промурлыкал тот. – Очень, очень хорошо. Значит, мы не ошиблись. Скажите, Танечка, а что вы знаете об истории своей семьи?

Я пожала плечами.

— Не слишком много. Моя бабушка родилась здесь, в Бежицах…

— О, я говорю о другом. С Александрой Михайловной вы жили рядом, волей-неволей какие-то сведения о ней у вас были. А вот есть ли у вас информация об её муже, а вашем деде?

— Какая-то есть, в московской квартире даже портрет его сохранился.

— Вот как? – Марк Михайлович поморщился, еле заметно, но всё же… – А чем он занимался, вам известно?

— Ну конечно! Если я правильно помню, он был известным антикваром, уехал за границу на лечение, и там умер. В восемьдесят седьмом, ещё до моего рождения. А что? – я старалась смотреть с максимальной наивностью, хотя при других обстоятельствах уже указала бы на дверь слишком любопытным гостям.

— Дело в том, Танечка, что я был хорошо знаком с вашим дедом. Очень хорошо, – слово «очень» он подчеркнул голосом.

— И что? Простите, Марк Михайлович, я как-то не вполне понимаю – вы приехали, чтобы увидеть балалайку-пикколо работы Налимова, полученную мною в составе наследства. Вы её увидели. Что дальше? Кажется, именно такие действия называются «за семь вёрст киселя хлебать»!

— Вы грубите, Танечка, – грустно покивал головой Лобанский. – А ведь я ничего вам не сказал обидного, даже наоборот, хотел высказать предложение.

— Так высказывайте! Мне в четыре часа нужно быть в школе, меня дети ждут. И кстати, я очень не люблю, когда меня называют «Танечка».

— Ничего, потерпишь, – на грани слышимости пробормотал «Ролекс».

То есть, пардон, Владимир Всеволодович.

— Хорошо. В таком случае – вот мои предложения. Вы отдаёте мне этот предмет и плюс к нему мою законную долю стоимости того клада, который ваш дед увёл у меня из-под носа совершенно бесчестным образом! – голос благообразного господина сорвался на какой-то даже визг.