Книга Здесь все рядом, страница 91 – Анна Дашевская

— О да, каких-то двести километров!

Мою тонкую иронию он пропустил, не заметив.

— Вот и прекрасно. Может быть, вы не будете возражать, если он вас посетит послезавтра, примерно часа в три?

Я поперхнулась. Послезавтра, между прочим, двадцать пятое декабря, католическое рождество, шесть дней до Нового года. Мороз уже подкатывает к пятнадцати градусам, и. по обещаниям синоптиков, будет только усиливаться. И мне говорят, что немолодой коллекционер, как я понимаю, сильно богатый дядька, потащится за четыре с лишним сотни километров от центрального отопления и унитаза с подогревом, вот сюда, на Кашинскую улицу, чтобы… чтобы что?

Аккуратно я попыталась этот вопрос прояснить.

— Простите, а в чём цель этого визита?

— Марк Михайлович хотел бы своими глазами увидеть принадлежащие вам раритеты. Если вы не возражаете, Татьяна Константиновна.

Угу, увидеть раритеты. А потом его личный охранник тюкнет меня по голове чем-нибудь тяжёлым, и прощай, Таточка…

Надо потянуть время и посоветоваться со Бекетовым, вот что. Так, теперь надо не запнуться на его имени и отчестве, говорить медленно и почти по слогам.

— Видите ли, Владимир Все-во-ло-до-вич, я пока ещё и сама не знаю, где я буду послезавтра в это время. Предпраздничные дни, так всё сложно…

— Понимаю, понимаю! Но завтра к концу дня вы ведь уже определитесь?

— Постараюсь. Да, всего доброго, ждите звонка. Непременно.

Отложив телефон, я сделала глубокий вдох и долгий выдох. Ещё разок. И ещё… Отлично! А теперь будем думать. Инструмент работы Налимова и самоучитель с дарственной надписью, безусловно, предметы ценные. А среди коллекционеров попадаются форменные безумцы, готовые за редкой маркой или автографом кого-нибудь великого мчаться на другой край света. Но совсем недавно этот самый Марк Михайлович – как, кстати, его фамилия? – вполне готов был подождать месячишко-другой, пока я сама появлюсь в Москве. Что ж с тех пор изменилось?

Стали известны имена и фамилии убитых. Нашлась сестра Феодосия. Я получила последнюю часть моего наследства.

Прекрасно. И откуда бы обо всём этом узнать московскому барину-коллекционеру?

Я стала рисовать на листе квадратики и линии, связывая одно с другим и другое с третьим, и в конце концов глазам своим не поверила: всё увязалось! Ни один хвостик не торчал.

Этот самый листок с чертежом я и положила вечером перед появившимся ровно в восемь Стасом. Прямо сразу, как он пришёл, вопреки всем моим принципам, даже раньше, чем он успел поужинать.

— Что это? – спросил Бекетов устало.

— Схема примерно всего на свете, – ответила я с готовностью.

— Таточка, у меня нет никаких сил, чтобы разгадывать загадки. Давай ты насыплешь мне в тарелку хоть какого-нибудь корма, а потом расшифруешь для тупого пользователя.

— Давай. Только ведь ты поешь и сразу станешь засыпать, а мне нужен твой совет.

— Клянусь, что не усну даже от тарелки супа! Кстати, чем это таким пахнет, неужели борщом?

Разлив по чашкам чай, я села напротив и снова положила на стол свой драгоценный листок.

— Вот смотри. После смерти бабушки я нашла в банковской ячейке оставленные ею предметы, балалайку-пикколо и самоучитель. Довольно скоро мне позвонил господин, интересующийся этой самой балалайкой.

— Бывают же странные люди!

— Не перебивай, я и сама собьюсь. Вот этого коллекционера и его представителя я обозначила тут квадратом и надписью «Ролекс». Потом я стала читать бабушкины дневники и узнала, что эта самая балалайка была частью ансамбля из пяти инструментов, все работы одного и того же мастера. Мой дед в шестидесятые-семидесятые был известным антикваром и, как я понимаю, довольно сильно преступал закон. Впрочем, в те времена уже сам интерес к антиквариату был незаконным. А дед занимался этим настолько серьёзно, что в какой-то момент вынужден был уехать… куда-то. В другую страну. Не знаю, куда, потом как-нибудь выясню. Но, уезжая, он оставил в Москве жену и сына.