Книга После развода. Ты мне нужна, страница 17 – Анастасия Петрова

Представление о том, как я каждые тридцать минут прерываю их катание с горы истеричным допросом, вызывает у меня тошноту. Именно так я и потеряю их окончательно — превращусь в контролирующую фурию.

— Я не буду этого делать, — говорю я тверже. — Они отдыхают. Я им доверяю.

— Доверяешь?! — мама фыркает. — После всего? Да ты сама… Лиза, опомнись! Он тебе жизнь поломал, а ты…

— Мам, у меня связь плохая! — перебиваю я ее, чувствуя, как трещит моё хрупкое самообладание. — Перезвоню позже, хорошо? Мне правда надо выходить.

Не дожидаясь ответа, я тычу в экран. Ее удивленное, обиженное лицо гаснет. Чувство вины тут же накатывает новой волной. Она же волнуется. Но если я сейчас выслушаю всю ее тираду, во мне не останется сил даже на то, чтобы подняться с дивана.

Тишина снова обволакивает меня. Но теперь она не мирная, а тревожная. Наполненная эхом маминых слов и призраками из старой картонной коробки.

«На прогулку. Сейчас».

Я почти приказываю себе, поднимаюсь с дивана. Накидываю первое, что попадается под руку — вязаный просторный кардиган и удобные спортивные штаны ему в тон.

Выхожу из дома. Воздух и правда холодный, колючий, с примесью влаги от недавно прошедшего дождя. Я делаю первый глоток, потом второй. Легкие расширяются, голова немного проясняется. Иду, не глядя по сторонам, просто вперед, по знакомой дорожке к воротам.

Мне нужно просто идти. Ни о чем не думать. Слушать, как хрустит под ногами гравий, как щебечут где-то вдали птицы.

Я протягиваю руку, чтобы отодвинуть железную задвижку ворот, и замираю.

По ту сторону, прислонившись к столбу, стоит Юлия.

На этот раз никакого кашемира, никакого гламура. Джинсы, простые кроссовки, легкая ветровка. Волосы собраны в небрежный хвост. Лицо бледное, без макияжа, глаза покрасневшие, заплаканные. Она выглядит… юной. Испуганной. Совсем не той фурией, что орала на моем пороге.

Увидев меня, она выпрямляется, словно по команде. В ее позе читается напряжение, неуверенность.

— Лиза… — голос тихий и хриплый. — Можно я с вами поговорю? Всего на минуту.

Во мне всё сжимается. Инстинктивное желание — захлопнуть ворота, повернуться, уйти. Защитить свой крошечный островок покоя.

— Юля, вы всё уже сказали, — отвечаю я. Удивительно, но я не чувствую злости. Только глухую, изматывающую усталость. — Уходите, пожалуйста. Не надо новых сцен.

— Это не сцена! — она делает шаг вперед, и в ее глазах вспыхивает отчаянная мольба. Она похожа на затравленного зверька. — Я умоляю вас. Выслушайте меня. Пять минут. Я больше не приду, слово даю.

— Мне нечего вам сказать. И слышать от вас я ничего не хочу. То, что между вами и Павлом, это ваши проблемы. Меня это больше не касается.

Я отодвигаю задвижку до конца. Скрип железа кажется неестественно громким. Делаю шаг за ворота, намереваясь пройти мимо, сквозь нее, как сквозь пустое место.

— Я его люблю! — она выпаливает это с такой силой, что я невольно останавливаюсь. — Вы не понимаете! Это не просто так, не мимолетный роман!

Я медленно поворачиваюсь к ней. Смотрю на это молодое, искаженное болью лицо. И впервые вижу не расчетливую любовницу, а глупую, влюбленную девочку. Мне вдруг становится ее жаль. Такой же глупой, молодой и влюбленной когда-то была я.

— Юля… Какая разница, что вы его любите? Он был моим мужем. У нас трое детей. И сейчас четвертый будет. Ваша любовь ничего не меняет. Она лишь всех ранила. Оставьте меня в покое. Идите и любите его где-нибудь подальше от моего дома. Я же вам не мешаю… Не строю казней, не пытаюсь вернуть в семью. Он ваш. Забирайте. На здоровье!