Книга Синие цветы I: Анна, страница 190 – Литтмегалина

Как лягушка, загипнотизированная змеей, я смотрела в черные провалы его глаз.

— Вряд ли он забыл. Возможно, он обижен на вас. По какой-то причине.

— Я старался быть хорошим отцом, готов был сделать для него многое.

— Постарайтесь вспомнить, – попросила я. – Когда все пошло не так?

— Да таким уж он уродился. Мой маленький бриллиант – такой блестящий, такой дорогой, такой твердый: не желает отделить от себя и крошечный кусочек. Разбейся для него в пыль – он не почувствует благодарности. Перешагнет через тебя и сотрет из памяти спустя несколько шагов.

— Думаю, вы заблуждаетесь насчет него.

Отец Науэля покачал головой.

— У моего сына нет души, нет сердца.

Когда мы ехали с Дьобулусом обратно, я плакала. Это были горячие, спонтанные слезы, что как будто лились сами по себе, и я не назвала бы их причину, потому что не знала ее сама. Дьобулус был слишком тактичен, чтобы расспрашивать меня, слишком опытен, чтобы начать утешать, и слишком откровенен, чтобы сделать вид, что ничего не замечает.

— Я беспокоюсь о Микеле, – сообщил он мне после того, как я успокоилась. – Недавно со мной связался его брат. Он стал большим человеком и хочет забрать Микеля, чтобы однажды тот вступил в дело.

Я без уточнений поняла, что подразумевалось под «делом».

— И как ты намерен поступить?

— Посмотрю по ситуации.

— Но не отдашь его?

— Нет, – Дьобулус улыбнулся одними губами. Я понимала, что ему известны мои мысли, но не могла остановить поток. – Ты считаешь странным, что я забочусь о нем?

— Наверное. Довольно-таки.

— Почему?

— Потому что тебе больше подошла бы роль одиночки. Ты волк.

Дьобулус посмотрел на меня с мягкой иронией.

— Волки живут стаями, образуют семьи.

— А, точно, – я смутилась.

— Пока я был один, я ощущал себя изгнанным, – произнес Дьобулус задумчиво. – Отвергнутым всем человечеством. Но я был слишком сосредоточен на выживании, чтобы замечать свое одиночество. Молча нес проклятие, не задумываясь, как бы мне жилось без него. А потом мне позвонила подружка, мимолетная и давно забытая, и сказала, что у нее есть нечто, что она готова отдать мне, и уверена, что я отблагодарю ее крупной суммой. Когда она принесла мне Лису, Локайю, все изменилось, я сам стал другим.

— То есть она просто оставила тебе дочь и ушла? Не звучит как мать года.

— О, это оказалось наилучшим решением для всех нас. Лисица была очаровательным ребенком, непосредственным и непокорным. Взрослые были наслышаны обо мне и видели во мне чудовище; ее все это не интересовало – она ориентировалась только на свои чувства. Она была как материал, наделенный собственными свойствами, но еще поддающийся воздействию. И тогда я понял, что, если в мире нет никого, кто был бы мне близок, я могу создать такого человека сам. Передать дочери мои нюх и зрение, вложить в нее тепло, чтобы после ощущать его поблизости. Кроме того, родительство – это нелегкое испытание, а я люблю испытания. То, каким человеком станет твой ребенок, больше зависит от твоей действительной личности, чем от того, кем ты думаешь, ты являешься. Только увидев свое отражение в потомстве, начинаешь понимать, кто ты.

Я могла с этим согласиться. Мой сын был слишком чувствительным, слишком робким. Качества, неизменно терзающие меня саму.

— Лисице уже исполнилось девятнадцать, когда в нашем доме появился Науэль, – продолжал Дьобулус. – С ним было непросто – собственно, все еще. Даже по прошествии нескольких лет у меня не было уверенности, что он вернется, уходя в очередной раз. Временами я чувствовал, что он просто не любит меня.