Книга Синие цветы I: Анна, страница 193 – Литтмегалина

Я записалась на аборт и оплатила его деньгами, украденными у Янвеке (он никогда не скрывал от меня, где хранит свои сбережения). После… всего, когда я вернулась домой из больницы, физически мне было очень плохо, но в то же время я была почти счастлива. Янвеке пришел с работы. Я вышла к нему в прихожую и сказала, прямо там, он даже не успел снять второй ботинок: «У тебя мог бы быть ребенок. Но я его прикончила». Он наконец-то заплакал, а я рассмеялась, но мне стало легче лишь ненадолго.

По мере осознания потери горе усиливалось, с каждым днем мне становилось все хуже. В какой-то момент у меня возникла мысль о самоубийстве, и постепенно она угнездилась в моей голове. Нужно было только определиться со способом и решиться.

Я думала об этом и в тот вечер, когда встретила Науэля. Он был добр ко мне. Он переключил мое внимание на себя. Он застрял у меня в мозгах, сердце, под кожей, я уже не могла извлечь его из себя. Дальше я жила от встречи до встречи и таким образом смогла преодолеть самый мрачный период моей жизни, – я просто взяла и рассказала. Слова высвобождались легко, и впервые я не ощутила разворачивающейся внутри боли, вспоминая все это. Я не заплакала, мои руки не задрожали. Лишь легкая оглушенность от осознания собственной откровенности. – Вот такая история. Ты второй человек, с кем я решилась заговорить об этом. После Науэля, конечно.

— Ты никогда не пыталась помириться с родителями?

— Нет. Опасалась, что мне снова укажут на дверь. Впрочем, с возрастом они начнут нуждаться в помощи, и тогда у меня появится шанс быть принятой обратно хотя бы из этих соображений.

— Ты стала бы помогать людям, отвернувшимся от тебя в период, когда ты была наиболее уязвима?

— Но они же мои родители.

— Но и ты была им не чужой, когда они выгнали тебя.

Я промолчала.

Наш разговор прервался на некоторое время, затем Дьобулус потребовал:

— Выскажись, раз уж думаешь об этом.

— Все-таки есть что-то… причудливое в том, что Микель привязался к тебе, несмотря на то что ты сделал, – я не могла поверить, что говорю об этом. Гомосексуалисты, сумасшедшие, наконец, убийцы – кого мне еще доведется повстречать в моей жизни? – Пожалуй, есть в этом некоторая… аморальность.

— Аморальность, – фыркнув, повторил Дьобулус. – Она есть… где? Покажи мне ее, не поступки, заклейменные как аморальные, ее саму. Не можешь. Она же только в голове, и больше нигде ее нет. Всего лишь абстрактное понятие.

— Я не могу с этим согласиться.

— Представь, что у тебя есть муж. Ты не любишь его, более того, ты едва его терпишь. Внезапно он умирает, и ты чувствуешь радость освобождения. Это аморально?

— Нельзя радоваться чей-то смерти, – я достала еще одну сигарету.

— Да, но радость по поводу его исчезновения – это то, что ты ощущаешь в действительности. Ты можешь изобразить грусть, и твоя совесть успокоится, но не значит ли это, что ты ее обманула?

Я нахмурилась.

— Это камень в мой огород, Дьобулус? Ведь это я недавно лишилась мужа.

— Расскажи мне о своем горе, вдовица.

— Он погиб, спасая меня, – отрезала я. – Как могу я злорадствовать по этому поводу?

— Да, ты можешь испытывать благодарность, сожаление, может быть, вину. Но скорбишь ли ты, что потеряла его?

Я попыталась найти такой ответ, что сразу поставит Дьобулуса на место, но не смогла и только мрачно выдохнула дым.