Книга Синие цветы I: Анна, страница 194 – Литтмегалина

— В случае с Микелем важны не мораль или аморальность, не эти надуманные вещи. Главное – найдет ли он мир и счастье в изменившихся обстоятельствах. Он может остаться в пределах нормы, выдумав себе любовь к тем, кто не любил его, и ненависть к тому, кто заботится о нем теперь. Но что он получит в итоге? Ничего. Потому что нормы – это лишь бумажки, фальшивки, которые ничего не стоят.

— То, что ты говоришь, звучит ужасно.

— То, что я говорю, спорно, но близко к истине. Милая, ты одна в твоей голове, на тебя никто не смотрит. Ни к чему наводить марафет. Твои мысли принадлежат тебе и никому кроме тебя, так зачем ты постоянно подгоняешь их под стандарты?

— Пусть так. И все равно я задумаюсь, прежде чем пожелать кому-то увечья или смерти.

— В этой стране это совсем необязательно, – широко улыбнулся Дьобулус. – Здесь у мыслей нет последствий.

— И все-таки… отказаться от моральных норм… разве тогда мир не превратится в музей пороков?

Дьобулус расхохотался.

— Ты веришь во врожденную тягу к злу. А люди не черные. Но и не белые. Они серые – добро и зло вперемешку.

— Если ты не веришь в мораль, то во что тогда ты веришь? – запальчиво спросила я. Мы уже подъезжали к аллее.

— В нравственность.

— Разве это не одно и то же понятие, лишь обозначенное разными словами?

— Это абсолютно разные понятия. Мораль – это кодекс правил, внушаемый нам извне. А нравственность – внутри, – Дьобулус коснулся груди ладонью. – Это твой барометр, твое понимание зла, твой способ определить, что правильно именно сейчас: ты можешь заботиться о человеке изо всех своих сил и быть с ним бесконечно терпеливой, а он рассыплется в твоих руках, или ты можешь пристрелить его, и это будет лучшее, что ты только способна для него сделать. Жизнь не спектакль, где роли четко определены и поддаются классификации. Она как огонь, как вода, разбрасывает искры и брызги. Даже если иногда ты не способна видеть ясно, ты можешь хотя бы попытаться.

Мы вышли из машины, и Дьобулус удалился, оставив меня в смешанных чувствах. Я давно уже не понимала, что в действительности довлеет надо мной – личностные изъяны окружающих или же собственные предрассудки, сквозь искаженную линзу которых любой будет выглядеть уродливо.

Мне был нужен Науэль. Несмотря на позднее время, я не сомневалась, что смогу разыскать его в левом, нежилом крыле дома. Слоняясь среди спортивных залов и помещений иногда совсем непонятного назначения, я напевала песенку, не сразу обратив внимание на слова: «Он пьет кровь как лимонад». Меня передернуло.

Науэль обнаружился в зале для стрельбы. Одетый во вчерашние джинсы и футболку, с висящими на шее защитными наушниками, он стоял с пистолетом в опущенной руке и грыз ноготь.

Заметив меня, он надел наушники, сжал пистолет обеими руками и выстрелил, попав точно в центр одной из черно-белых мишеней. Он ничего мне не сказал, но его аккуратно подстриженный затылок так и вопил: «Куда же это вы двинули на ночь глядя?»

— Ничего я не сделала с твоим распрекрасным Дьобулусом, – сказала я, приблизившись. – Мы немного прогулялись. Поговорили о морали.

— Твоя любимая тема.

— Верно. Но наши мнения разошлись по ключевым вопросам.

— Неудивительно. Мне порой кажется, что ты пытаешься быть хорошей изо всех сил, а заодно и всех вокруг исправить. Только вот сама точно не знаешь, что это значит – «быть хорошей», а потому говоришь всякую ерунду в попытках определиться.