Книга После брака. Ненужная бывшая жена, страница 96 – Анна Томченко

Звонила Полина, спрашивала, как у нас дела, но я не знала пока, как посвятить детей во все это, поэтому ограничилась тем, что я переезжаю в город, папа куда-то уехал.

Ближе к десяти вечера позвонила Ксюше и спалила папу.

Он не куда-то уехал, он уехал в жк Воскресный, в запертую квартиру.

Почему Ксюша об этом знала? Потому что окна её жк смотрели на Воскресный. И когда они вечером гуляли с Ритулькой, машина Павла затормозила у шлагбаума, чтобы получить пропуск.

Ксюша была возбуждена, нервно пыталась что-то выяснить, но я сама толком пока не знала, что могу выяснить, а утром следующего дня я опять-таки вызвала клининг, который продолжил работать. А сама поехала к Геннадию Борисовичу.

На приём записаться не удалось, поэтому я просто с каменным выражением лица стояла у него возле кабинета.

Когда у него выдалась свободная минутка, он непонимающе посмотрел на меня и уточнил:

— Я чем-то могу быть вам полезен?

— Можете, — протянула карту Павла, — вот этим.

У него на лице отразилась такая гамма чувств, что я понимала мне сейчас скажут про врачебную тайну и все прочее, но вместо этого я, не спрашивая разрешения, прошла в кабинет, села в кресло посетителя, закинула ногу на ногу и сложила руки на груди.

— Геннадий Борисович, я надеюсь, вы прекрасно понимаете, что вот это все требует кое-каких пояснений.

— Простите, мы не знакомы, и я…

— Я знаю, вы растеряны. А ещё у вас есть хорошая отмазка, врачебная тайна. Но если вы не знаете, об онкологии в любой ситуации сначала говорят родственникам, особенно если непосредственно сам больной не способен отвечать за свои действия и поступки.

— Мой пациент способен отвечать за все.

— Кроме собственной жизни, — произнесла я холодно. — Татьяна Андреевна Градова, жена Павла, сейчас вы мне объясните все, после этого я поеду в онкодиспансер разговаривать с заведующей. И определяться с дальнейшим ходом лечения.

Геннадий Борисович оказался шокирован моей наглостью, моей твёрдостью, но все же, сев в своё кресло, медленно протянул:

— Я не могу с вами ничего обсуждать по поводу моего пациента.

— Скажем так, если вы со мной ничего не обсудите, этого пациента у вас не будет. Сколько срок даётся? Три, девять лет? Я правильно все понимаю? Так вот, первые три года, может быть, ещё и будет какие-то проблески разума, но остальные шесть будут похожи на предсмертную агонию. Мы с вами оба это знаем. Я не могу никак повлиять на Павла, не имея на руках ничего определенного.

Геннадий Борисович мялся, пытался какими-то иносказательными выражениями мне все объяснить, но я пришла к выводу о том, что как бы хорошо он не прикрывал себя, это все равно ничего не давало.

Павел заподозрил, что с ним что-то не так после одного из случаев, когда ему стало плохо. Его напрягало, что у него сбивается дыхание, что у него скачет давление, и, в принципе с этим можно жить, можно пропивать таблетки. Судя по записям, все это было ещё при мне. И я понимала, что вот здесь собака зарыта.

Предполагая, что с ним может быть что-то не так, он решил пойти нетривиальным способом и разосраться со мной в пух и прах для того, чтобы я ничего этого не видела, но если бы не фгс полугодовой давности, возможно, они бы и сейчас не увидели никаких изменений.

Я была удовлетворена финалом разговора и поэтому, забрав карту Павла поехала в онкодиспансер. Там разговор сложился более удачный, потому что женщина меня понимала и была неимоверно зла на Пашу из-за того, что он тянул кота за хвост.