Книга Истинная игрушка для Альф, страница 7 – Tommy Glub

Если бы она знала. Если бы она только знала, что тело слушается — еще как слушается. Только не меня…

— А пока, — Рэйва переглядывается с Лиэнн, — тебе нужно подготовиться. Сегодня церемония. Мы поможем тебе одеться.

Церемония?

Какая церемония?

Я хочу спросить. Хочу открыть рот и спросить: кто вы? Где я? Что за церемония? Что со мной? Верните меня домой!

Но губы — мои губы, которые я чувствую, теплые, пересохшие, чуть потрескавшиеся — не двигаются. Не размыкаются.

А тело послушно b покорно кивает.

Лиэнн тихонько выдыхает — с облегчением — и касается моей руки. Ее пальцы обхватывают мою ладонь, и я чувствую это прикосновение каждой клеткой. Она гладит мою кисть большим пальцем, как мама гладила, когда я болела в детстве, и горло сжимается так, что становится невыносимо больно.

— Бедная, — шепчет Лиэнн. — Руки ледяные. Рэйва, принеси отвар. Согревающий. И мягкое полотенце, я хочу обтереть ее перед одеванием. Смотри, у нее мурашки на коже.

Мурашки. Да. Я их чувствую — крошечные бугорки по всей поверхности рук, плеч, живота. Тело мерзнет, и я ощущаю этот холод — не снаружи, изнутри, — как будто кости заледенели. И не могу обхватить себя руками, не могу поджать колени, не могу сделать ничего из того, что делает любой замерзший человек.

Рэйва уходит куда-то и возвращается быстро. Звук льющейся жидкости, запах — терпкий, травяной, с нотками меда и чего-то хвойного.

— Попробуй дать ей несколько глотков, — говорит Рэйва. — Если она может глотать.

Лиэнн осторожно приподнимает мне голову — я чувствую ее ладонь на затылке, чувствую, как волосы скользят между ее пальцами. К губам прикасается край чашки и тело послушно приоткрывает рот.

Жидкость льется на язык — горячая, сладковато-горькая, с привкусом, которого я не знаю. Я чувствую каждый глоток, как она проходит по горлу, обжигает пищевод, согревает изнутри. Тепло разливается по грудной клетке, по животу, спускается к ногам.

И мне хочется плакать. Потому что это простая забота. Теплый отвар, мягкие руки, осторожный голос. Все то, чего у меня больше нет. Мамы больше нет. И дома нет. И Земли, кажется, тоже нет…

А есть — чужое небо с двумя солнцами, тело-тюрьма и церемония, к которой меня готовят, как какую-то куклу.

Лиэнн убирает чашку и начинает мягко обтирать мне плечи теплым влажным полотенцем. Я чувствую каждое движение ткани по коже — бережное, круговое. Чувствую, как она проводит по рукам, по ключицам, по шее. Как аккуратно промакивает лоб, виски.

— У нее красивая кожа, — замечает Лиэнн негромко. — Нежная очень. Светлая.

— О да… Поэтому мы и не подошли бы, даже если бы наши семьи были выше, — отзывается Рэйва, раскладывая на столике одежду.

Они собираются меня одеть.

Для какой-то церемонии.

Для какого-то ор-Найтина, чье имя заставляет их понижать голос.

И я не могу сказать ни слова. Не могу сопротивляться. Не могу заплакать — хотя слезы стоят в горле, горячие, тяжелые, готовые хлынуть. Тело не позволяет. Тело играет свою роль — тихая, послушная, испуганная девушка, — и играет блестяще.

Лиэнн откладывает полотенце и берет первый слой одежды — тонкую, почти прозрачную сорочку. Я чувствую, как ткань касается кожи — невесомая, прохладная, скользящая. Чувствую, как Лиэнн осторожно продевает мои руки в рукава, как расправляет ткань на плечах, как ее пальцы случайно касаются моей ключицы и тут же отдергиваются — виновато, бережно.