Книга Запретный плод. Невеста в залоге, страница 37 – Альма Смит

Это был приказ. И вызов. После всех его слов о «тенях» и «призраках» — прямая явка. Что-то случилось. Или он просто решил, что нам нужно новое, более болезненное падение.

Я поехала. Без раздумий. Потому что его воля все еще была сильнейшей гравитацией в моей разрушенной вселенной.

Он открыл дверь. От него пахло коньяком. Не много. Но достаточно, чтобы понять — он пил. А он никогда не пил, сохраняя контроль. Его рубашка была мятая, волосы в беспорядке. В глазах — та самая буря, что я видела перед первым поцелуем, только теперь она достигла ураганной силы.

— Входи, — бросил он хрипло и, не глядя, пошел в гостиную.

Я последовала. Он стоял у бара, доливая в бокал янтарную жидкость.

— Закрой дверь на ключ, — сказал он, не оборачиваясь.

— Что случилось?

— Закрой. Дверь.

В его голосе было что-то, заставившее меня повиноваться. Я повернула ключ. Звук щелчка прозвучал как приговор.

Он обернулся, оперся о барную стойку, держа бокал.

— Он звонил мне сегодня. Макс.

Мир остановился. Воздух вымер. Я слышала только бешеный стук собственного сердца.

— Что… что он сказал?

— Спрашивал совета. Мужского. Говорил, что ты отдаляешься. Что с тобой что-то не так. Спрашивал, не замечал ли я чего. Просил… помощи.

Виктор сделал глоток, его лицо исказила гримаса, будто он глотал не коньяк, а кислоту.

— Я слушал голос своего сына. Слышал в нем боль. Растерянность. И знал, что причина этой боли — здесь. В этой комнате. Во мне. Я дал ему советы. Будь внимательней, прояви терпение, купи цветов. Хороший совет, да? От отца. От соучастника.

Он швырнул бокал в камин. Хрусталь разбился с оглушительным, яростным звоном.

— Я ненавижу тебя за это, — прошипел он. — За то, что ты заставила меня слышать это в его голосе. Я ненавижу себя. Но больше всего я ненавижу то, что даже сейчас, слушая его, я думал не о нем. Я думал о тебе. О том, как твое тело отзывается на мои прикосновения. О твоем вкусе. Это делает меня монстром. Хуже монстра.

Он подошел ко мне. Шатаясь. Впервые за все время я видела его физически неуверенным.

— И я понял одну вещь. Я не могу это отпустить. Не могу смириться с тем, что ты возвращаешься в его постель. Это уже не игра. Не эксперимент. Это… патология. И у нее есть только одно лекарство.

Он схватил меня за лицо, но не грубо. Почти с отчаянием.

— Ты должна выбрать. Прямо сейчас. Его или меня. И если ты выберешь его… — он задохнулся, его пальцы слегка задрожали. — Если ты выберешь его, я уйду. Навсегда. Но я уничтожу все на своем пути. Его карьеру. Твое будущее. Все, к чему вы прикоснетесь. Потому что я не смогу видеть этого. Поняла? Это ультиматум. От больного человека.

Я смотрела в его глаза, в эту бурю саморазрушения и всепоглощающего желания. И я понимала, что это — момент истины. Не для него. Для меня. Кто я? Жертва? Сообщница? Любовница? Ученица?

Я открыла рот, чтобы сказать «нет». Чтобы крикнуть, что он сумасшедший, что я ненавижу его, что я вернусь к Максу.

Но слова не вышли.

Вместо них из моей груди вырвался тихий, сдавленный стон. Стоп бегства. Капитуляции. Признания.

— Я не могу вернуться к нему, — прошептала я, и это была самая страшная правда в моей жизни. — Я пыталась. Я не могу. Ты все во мне сжег.

Его губы нашли мои. На этот раз в этом поцелуе не было ненависти. Была обреченность. Как у двух смертников, которые наконец признали свою общую судьбу. Он срывал с меня одежду, а я помогала ему, торопливо, отчаянно, будто в этом была наша последняя возможность дышать.