Книга Запретный плод. Невеста в залоге, страница 34 – Альма Смит

Он говорил не как соблазнитель, строящий планы. Он говорил как человек, читающий диагноз. Неизлечимый.

— Значит, все это… зря?

— Это было неизбежно. Как падение камня. Мы могли только выбрать, с какой высоты и на какие камни. Мы выбрали самые острые. Теперь будем истекать. Каждый в своем углу.

Он встал, глядя на меня сверху вниз. В его взгляде не было ни страсти, ни ненависти. Была бесконечная, вселенская усталость.

— Разорви с ним. Стань свободной. От него. От меня. От долга. От всего. А потом посмотри в зеркало и познакомься с той, что осталась. Мне интересно, кого ты там увидишь.

Он развернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Его силуэт растворился в вечерних сумерках.

Я сидела на лавке, и свинец внутри дал первую трещину. Из трещины хлынуло чувство. Невыносимое, всесокрушающее одиночество. Такое огромное, что в его масштабах даже наше преступление казалось мелким и незначительным.

Он отпустил меня. По-настоящему. Не как должника. Как сообщника, взявшего на себя свою долю вины и получившего свою долю свободы. Проклятой, ледяной, бесконечно одинокой свободы.

Я понимала, что он прав. Нужно было заканчивать с Максом. Нужно было смотреть в зеркало. Но в тот момент, сидя на холодной лавке, я чувствовала лишь одно: самую страшную плату за свой долг я внесла не ему. Я внесла ее себе. И расплачиваться мне предстояло вечно.

Пустота, пришедшая после той ночи, оказалась обманчивой. Она продержалась два дня, а затем начала заполняться. Не чувствами. Осколками. Острыми, режущими осколками воспоминаний, которые вонзались в самое неподходящее время.

Запах его кожи, смешанный с запахом леса и камина. Давил на меня в переполненной аудитории, заставляя задерживать дыхание. Грубость гравия под босыми ступнями, когда я бежала от дома к машине. Вспыхивала в мозгу, стоило мне ступить на шероховатый асфальт двора. Его голос, произносящий «прости» не как просьбу, а как приговор. Звучал в такт ударам моего сердца, когда я лежала ночью в кровати.

Я стала призраком в собственной жизни. Я механически ходила на пары, ела, разговаривала с Катей. Но настоящая я была там, в лесу, на шкуре у потухшего камина. Это раздвоение сводило с ума. Я ловила себя на том, что смотрю на свои руки и не понимаю, чьи они. Руки той девушки, что перелистывает конспект? Или той, что впивалась пальцами в его спину?

Макс чувствовал, что я не здесь. Он пытался достучаться. Становился навязчивым.

— О чем думаешь? — спрашивал он по десять раз на дню.

— Ни о чем. Устала.

— Может, сходим к врачу? Ты совсем какая-то серая.

— Не надо врача. Просто отстань.

Последние слова вырывались сами, с раздражением, которого я не могла сдержать. Он отстранялся, обиженный. Потом возвращался с новой попыткой — цветами, сладостями, предложением куда-то сходить. Его старания были невыносимы. Они давили грузом той вины, которую я уже не могла чувствовать, но которая висела между нами незримым, удушающим покрывалом.

С Виктором я не виделась. Но он присутствовал. Каждую ночь, ровно в полночь, приходило смс. Никаких слов. Просто цифры координат или название места. «55.753544, 37.621202» — площадь у Большого театра. «Нескучный сад. Мост». «Патрики. Бар «Лига». Это были точки на карте нашего общего безумия. Я понимала правила этой новой игры. Он появлялся там на пять минут. Стоял в отдалении. Мы не подходили друг к другу. Просто смотрели. Обменивались взглядами, в которых было все — и память о той ночи, и признание катастрофы, и немой вопрос: «Ты еще держишься?»