Книга Четыре дороги домой, страница 79 – Лебрута алей Ла

На двенадцатый день, паркуясь у избы, я сказал вслух — себе, Айно, деревьям, земле: «Я инсценирую смерть. Для всех, кроме Этери. Сыну нужен отец, он растёт, он помнит моё лицо, я не могу его предать. Лия найдёт новую жизнь — она сильная, она справится, она всегда справлялась. Марина — у неё есть Марк, старший сын, отличный парень, он поможет ей с девочками, они вырастут хорошими людьми и без меня». Айно стояла на пороге, кивнула один раз, сказала: «Иди. Ты готов». И я поехал.

Завёл Тундру. Мотор взревел — живой, довольный, как зверь, которого наконец выпустили из клетки. Выехал из Кинермы — деревня осталась позади, маленькая, застывшая во времени, как фотография.

Дорога на юг. М18. Обратно. К Москве. К жизни, которую надо закончить, чтобы начать новую.

Первые десять километров — тишина. Только гул двигателя, шуршание колёс, скрип снега. Лес по обе стороны — плотный, тёмный, равнодушный.

Потом — голос с пассажирского сиденья:

— Ну что, поехали?

Оборачиваюсь.

Медведь.

Сидит. На сиденье. Огромный, бурый, еле помещается. Лапы на коленях, морда довольная, в зубах — что-то жуёт. Присматриваюсь — калитка. Карельский пирожок. Откуда взял?

— Ты... — начинаю.

— Я, — соглашается он. — Кто ж ещё? Ты думал, после всего, что было, я тебя одного отпущу? Нет, дорогой. Ты теперь со мной навсегда. Или я с тобой. Как посмотреть.

— Это галлюцинация.

— Конечно, галлюцинация, — соглашается медведь, доедая калитку и доставая откуда-то ещё одну. — Все лучшие вещи в жизни — галлюцинации. Любовь, вера, надежда, смысл жизни. Ты думаешь, они реальны? Нет. Все в голове. Я — тоже в голове. Но от этого не менее важен. Кстати, эти калитки — офигенские. Айно мастерица. Жаль, ты её бросаешь.

— Я не бросаю...

— Бросаешь. Инсценируешь смерть. Для всех, говоришь. А она — часть «всех», между прочим. Думаешь, ей легче от того, что ты не объявишь официально? Она всё равно потеряет. Просто тихо. По-скандинавски. Стоически. Но больно так же.

Молчу.

Потому что прав. Зараза.

— Ладно, проехали, — машет лапой медведь. — Не моё дело. Моё дело — сопровождать. Комментировать. Объяснять тебе, какой ты идиот. Это называется психоанализ. Слышал о таком?

— Слышал.

— Вот. Я — твой личный психоаналитик. Только бесплатный. И мохнатый. И ем твою еду.

Действительно, лезет в рюкзак на заднем сиденье. Достаёт термос. Открывает. Нюхает:

— Кофе? Серьёзно? В тундре? Ты же знаешь, что медведи от кофе дуреют?

— Ты — галлюцинация. Галлюцинации не пьют кофе.

— Ещё как пьют, — отпивает. — Ммм, крепкий. Хорош. Короче, поехали. Расскажи мне, Гоги — можно я буду звать тебя Гоги, а не Карху? Всё-таки мы теперь друзья. Близкие друзья. Ты же меня из своего подсознания вытащил, это дорогого стоит. Так вот, Гоги, расскажи, когда ты понял, что врать — твоя суперсила?

— Что?

— Ну, у людей разные суперсилы. Кто-то поёт. Кто-то считает быстро. Кто-то собирает кубик Рубика за десять секунд. У тебя — вранье. Ты врёшь так натурально, что сам веришь. Это талант. Редкий. Когда осознал?

Еду молча. Пытаюсь игнорировать. Не получается.

— Не знаю, — отвечаю наконец.

— А я знаю, — говорит медведь, достаёт ещё одну калитку. Откуда он их столько берёт?! — В детстве. Лет пять. Может, шесть. Папа спросил: «Ты разбил вазу?» Ваза лежала на полу, осколки, вода, цветы. Ты стоял рядом. Один в комнате. Очевидно же, кто разбил. Но ты посмотрел ему в глаза и сказал: «Нет. Это ветер». «Какой ветер, окно закрыто?» — «Не знаю. Но я не трогал». И папа... поверил. Потому что ты смотрел так честно, так искренне. Вот тогда ты понял: можно. Можно врать и сходить с рук. Главное — верить самому. И ты начал практиковаться. Двадцать лет практики. Результат — четыре жизни, три женщины, семеро официальных детей, девятнадцать неофициальных. Хотя стоп, неофициальных нет, я что-то путаю. Или есть? Ты сам помнишь?