Книга Четыре дороги домой, страница 78 – Лебрута алей Ла

— Но это... это ложь.

— Это правда, которую мы оба выбрали. Ты врал мне. Я врала себе. Мы оба счастливы. Были. Пока ты не встретил её. Мать. Теперь — ты видишь. Ложь. Всю. Во всех жизнях. И она давит. Как камень на груди. Правильно?

Киваю.

Не могу говорить.

Ком в горле.

Айно возвращается. Садится. Берёт мои руки. Её руки холодные, шершавые, рабочие.

— Карху, — говорит тихо. — Ты пришёл сюда не ко мне. Ты пришёл — к ней. К Карелии. К земле. К себе. Я — только дверь. Ты прошёл. Теперь — выбирай. Что дальше.

— Я не знаю.

— Знаешь. Сердце знает. Слушай его. Оно скажет. Здесь. В тишине. В лесу. Где нет города, нет суеты, нет голосов, которые кричат «надо, должен, правильно». Здесь — только ты и земля. Два голоса. Твой и её. Слушай.

— А ты?

— Я? Я — останусь. Здесь. Как всегда. Буду жить. Травы собирать. Руны бросать. Духов слушать. Ты придёшь — приму. Не придёшь — не обижусь. Я — земля. Земля не обижается. Она ждёт. Всегда ждёт. Когда будешь готов — вернёшься. К ней. К себе. Домой.

Встаёт. Уходит в дальний угол избы. Возвращается с посохом.

Деревянным. Старым. Резным. Весь в рунах.

— Возьми, — протягивает.

— Зачем?

— Пойдёшь в лес. Сегодня. Вечером. Один. Без телефонов. Без машины. Без ничего. Только посох. Дойдёшь до Онего. До берега. До камней с рисунками. Там — сядешь. Будешь слушать. Землю. Воду. Ветер. Себя. Они скажут. Что делать. Кого выбрать. Куда идти.

— Я заблужусь.

— Не заблудишься. Посох знает дорогу. Он старше меня. Старше деревни. Ему — триста лет. Может, больше. Он водил людей к озеру. Водил к правде. Доведёт и тебя.

Беру посох. Тяжёлый. Тёплый. Как живой.

— Спасибо, — шепчу.

— Не за что. Это — твоя дорога. Я только указываю.

Смотрю на неё. На Айно. На женщину, которая десять лет играла роль. Как я. Которая врала себе и мне. Которая любила не меня, а легенду, которую мы вместе придумали.

— Прости, — говорю.

— За что?

— За то, что врал. Двадцать лет. Тебе. Другим. Себе.

Она улыбается. Тепло. Грустно. Мудро:

— Не мне прощать. Земле прощать. Иди к ней. Скажи. Она услышит. Она всегда слышит тех, кто готов говорить правду.

И я иду.

Из тёплой избы — в холод. Из уюта — в дикость. Из лжи — в правду.

С посохом в руке. По снегу. По лесу. На северо-запад — туда, где Онего. Где древние камни. Где люди пять тысяч лет назад стояли и спрашивали у земли то же, что спрашиваю я.

Кто я?

Куда мне идти?

Где мой дом?

Лес принимает.

Молча. Без осуждения.

Деревья стоят — стражи, свидетели. Ветви шепчут что-то на языке ветра.

Снег под ногами — глубокий, мягкий. Посох помогает. Упираюсь — шагаю. Упираюсь — шагаю.

Солнце садится. Быстро. В четыре дня уже сумерки в январе.

Но я иду.

Потому что это — последняя дорога.

Пятая.

Которая ведёт не к женщине.

А к земле.

К той, кого нельзя обмануть.

К той, перед кем все мы — гости.

Временные.

Смертные.

Честные — или лжецы.

Я буду честным.

Впервые за двадцать лет.

Я скажу правду.

Земле.

Озеру.

Себе.

И может быть — она простит.

Одиннадцать дней с Айно прошли как один вдох. Мы не говорили о будущем — собирали травы в заснеженном лесу, молчали у печки, ходили к Онего смотреть на петроглифы. Она знала, что я решил, не спрашивала. Я знал, что она знает, не говорил. Между нами была тишина — не пустая, а полная, как чаша, наполненная до краёв.