Книга Четыре дороги домой, страница 4 – Лебрута алей Ла

Сейчас молчит. Курится слегка, лениво, как старик над чашкой чая. Но это молчание обманчиво, я уже понял. На Камчатке всё обманчиво: тихие реки, в которых можно утонуть за секунду, ласковые медведи, которые сворачивают шеи одним ударом, гостеприимные местные, которые неделю будут поить тебя чаем, а потом скажут: «Однако, уезжай, паря, духи тебя не приняли». И ты уедешь, потому что с духами не спорят. Особенно здесь, на краю земли, где мобильная связь — миф, а шаманы — реальность.

Ительмены, которые жили здесь до того, как пришли русские казаки с крестами и саблями, верили, что Ключевская — это дом Козыревского духа, хозяина огня. Ночами он ловит китов в небесном море и жарит их на лаве, а пепел — это остатки его ужина. Когда вулкан молчит — дух сыт. Когда грохочет — проголодался, и тогда лучше уносить ноги, потому что голодный дух не разбирает, кто турист, а кто местный.

Я смотрю на Ключевскую и думаю: вот бы мне так. Молчать, когда сыт. Грохотать, когда голоден. Не притворяться. Не улыбаться, когда хочется выть. Не говорить «всё хорошо, генацвале», когда ничего не хорошо уже лет пятнадцать.

Вулканы не врут. Вулканы просто есть — огромные, древние, настоящие.

А я вру четырём женщинам одновременно и называю это любовью.

— Гоги! — голос Вахтанга разбивает мои философские страдания. — Ра дро арис? (Который час?) Вертолёт через два часа, а ты стоишь как памятник!

— Памятник кому? — спрашиваю я, не оборачиваясь.

— Памятник идиоту, который проспит завтрак! Серёга шурпу доедает, тебе ничего не останется!

Это работает. Шурпа Серёги — единственная честная вещь в моей жизни. Баранина, картошка, морковь, лук, специи — всё простое, всё настоящее, ничего лишнего. Как сам Серёга: молчаливый, надёжный, непрошибаемый. Бывший спецназ, нынешний владелец охранного агентства, вечный холостяк. Говорит, что женщины — это слишком сложно. Я киваю и не рассказываю, насколько он прав.

Спускаюсь к костру. Борис уже сидит с миской, жуёт сосредоточенно, как будто это не завтрак, а деловые переговоры. Серёга помешивает котелок. Вахтанг разливает чай — крепкий, чёрный, с диким чабрецом, который мы собирали вчера на склоне.

Обычное утро. Обычные мужчины. Обычный разговор о погоде, о маршруте, о том, сколько медведей видели вчера на реке.

И я среди них — обычный Гоги. Ресторатор из Москвы. Хороший парень. Душа компании.

Никто не знает.

Никто даже не догадывается.

— Сегодня летим на Узон, — говорит Серёга, не поднимая глаз от котелка. — Кальдера. Гейзеры. Грязевые вулканы. Марсианские пейзажи.

— Там горячие источники есть? — спрашивает Борис. — Хочу кости погреть.

— Есть. Только осторожно — в некоторых вода под девяносто градусов. Сваришься раньше, чем поймёшь.

— Как в браке, — хмыкает Борис.

Все смеются. Я тоже смеюсь. Рефлекс.

Узонская кальдера — это место, где земля забыла притворяться твёрдой. Девять километров на двенадцать — гигантская чаша, оставшаяся от вулкана, который взорвался сорок тысяч лет назад. Теперь здесь булькают грязевые котлы, свистят фумаролы, бьют гейзеры, и пар поднимается отовсюду, как будто земля дышит. Не метафора — буквально дышит, я видел фотографии. Серёга показывал.

Вертолёт приземляется на площадке у кордона. Выходим — и я забываю дышать.

Это не Земля. Это не может быть Земля. Жёлтое, оранжевое, красное, белое — цвета, которых не бывает в природе, но вот они, прямо под ногами. Сера кристаллизуется на камнях, образуя узоры, похожие на письмена забытого языка. Пар вырывается из трещин с шипением, как будто планета предупреждает: осторожно, я живая, я могу укусить. Запах серы — резкий, едкий — забивает ноздри, но через минуту привыкаешь, как привыкаешь ко всему: к вранью, к двойной жизни, к четырём телефонам в кармане.