Книга Четыре дороги домой, страница 3 – Лебрута алей Ла

Знаете, что такое рай?

Рай — это место, где не ловит сеть.

Для человека с четырьмя телефонами это единственный способ побыть одним человеком.

Серёга разливает чай. Крепкий, с чабрецом, собранным на рассвете. Хороший чай. Честный. Не то что моя жизнь.

— За охоту, — поднимает кружку Борис.

— За фотоохоту, — поправляю я.

— За медведя, который умнее нас, — добавляет Вахтанг.

Пьём.

Камчатка вокруг — огромная, равнодушная, прекрасная. Вулканы на горизонте. Небо, которое здесь почему-то ближе, чем везде. Реки, в которых лосось идёт стеной.

Край земли. Буквально.

Дальше — только океан и Аляска. И ни одна из моих жён не знает, где я.

Лия думает — в Ростове, на переговорах с поставщиками.

Марина думает — в Тбилиси, у родственников.

Айно не думает — она чувствует. Сказала перед отъездом: «Карху, ты идёшь искать себя. Смотри не потеряйся окончательно».

Этери... Этери просто ждёт. Как ждала все восемь лет. Терпеливо. Молча. С верой, которой я не заслуживаю.

Четыре женщины. Четыре дома. Четыре версии меня.

И ни одной — настоящей.

— Гоги, — Вахтанг садится рядом, понижает голос, — скажи честно. Что-то случилось?

— С чего ты взял?

— Я тебя тридцать лет знаю, дзмао. Ты никогда не смотрел на медведя так, будто хочешь с ним поменяться местами.

Вахтанг умнее, чем кажется. Надо бы это запомнить.

— Устал, — говорю я.

— От чего?

От того, что не помню, в каком городе просыпаюсь. От четырёх будильников в телефоне с подписями «Позвонить Лие», «Написать Марине», «Голосовое Айно», «Видео Этери». От того, что у меня четыре дня рождения в году — по одному на каждую жизнь.

— От графика, — говорю вслух. — Много летаю.

— Так отдохни.

— Это я и делаю.

— Нет, — качает головой Вахтанг. — Ты не отдыхаешь. Ты прячешься. Это разные вещи.

Вот за это я его люблю. И за это же ненавижу.

Потому что он прав.

Ночь на Камчатке наступает быстро — будто кто-то выключает свет. Только что было серо, и вот уже темнота, костёр и звёзды.

Звёзд здесь — как нигде. Небо похоже на чёрную скатерть, которую засыпали солью.

Борис храпит в палатке. Серёга ушёл к ручью — медитировать, слушать воду, делать что-то своё. Вахтанг смотрит на огонь и молчит.

А я достаю блокнот.

Старый, потрёпанный, с резинкой, которая вот-вот лопнет. Открываю чистую страницу. Пишу:

«Что я делаю со своей жизнью?»

Красивый вопрос.

Жаль, нет ответа.

Пишу дальше:

«Четыре дома. Четыре женщины. Четыре телефона. Ноль — меня настоящего?»

Вахтанг косится на блокнот. Закрываю.

— Стихи? — спрашивает он.

— Бизнес-план, — отвечаю я.

— На ночь глядя?

— Самое время.

Он кивает. Бизнес — это он понимает.

Остальное — нет.

Утром мы летим в Петропавловск. Потом — в Москву. Четыре телефона включатся. Четыре жизни навалятся одновременно. Четыре женщины спросят: «Ну как отдохнул?»

И я скажу: «Отлично, генацвале. Отлично».

Потому что я всегда так говорю.

Потому что это моя работа — говорить то, что хотят услышать.

Но сегодня ночью, глядя на камчатские звёзды, я думаю о медведе.

Который посмотрел мне в глаза.

Который ничего не сказал.

И ушёл.

Просто ушёл — туда, где ему хорошо.

Не спрашивая разрешения. Не извиняясь. Не оглядываясь.

Может быть, пора.

Может быть, пора и мне.

Утро на Камчатке не наступает — оно взрывается.

Розовый, золотой, алый — небо полыхает так, будто кто-то поджёг горизонт. Ключевская Сопка стоит в этом пожаре как чёрный клинок, воткнутый в землю богами, которые давно ушли, но забыли забрать оружие. Четыре тысячи семьсот пятьдесят метров камня, льда и огня. Самый высокий активный вулкан Евразии. Последний раз просыпался три года назад — выбросил столб пепла на двенадцать километров, засыпал три посёлка, напугал сейсмологов до заикания.