Книга Четыре дороги домой, страница 7 – Лебрута алей Ла

Коряки знали лучше. Камчатку нельзя захватить. Можно только попроситься в гости.

— Что будешь? — спрашивает Вахтанг, листая меню.

— Уху.

— Опять уху? Мы три дня уху едим.

— И ещё три дня буду. Когда вернусь в Москву — будет сациви и хачапури. Здесь — уха.

Вахтанг качает головой. Не понимает. Для него еда — это топливо. Для меня — география. Я ем место, в котором нахожусь. Впитываю его. Запоминаю языком.

Может, поэтому у меня четыре жены в четырёх городах? Каждая — вкус. Каждая — блюдо, которое я не смог распробовать за один раз.

Лия — харчо. Густое, острое, согревающее. Двадцать пять лет — и всё ещё обжигает.

Марина — паста карбонара. Почему итальянское? Потому что она всегда хотела в Италию. Так и не свозил.

Айно — калитки с картошкой. Карельская еда, простая, честная, пахнущая дымом и лесом.

Этери... Этери — это хлеб. Пури из тонэ, горячий, с хрустящей коркой. То, без чего не бывает грузинского стола. То, без чего не бывает меня настоящего.

Четыре вкуса. Четыре дома. Четыре дороги.

И я — как повар, который не может выбрать одно блюдо.

Уха приходит в глиняном горшке. Дымящаяся, золотистая, с кусками нерки, которая ещё вчера плавала в реке. Ложка деревянная, тяжёлая, из местной берёзы.

Первый глоток.

Камчатка — на языке, в горле, в животе. Солёная, рыбная, дикая. Так, наверное, пахло море до того, как появились люди.

— Хорошо? — спрашивает Серёга.

— Хорошо.

— То-то.

Серёга — единственный из нас, кто был здесь раньше. Пятнадцать лет назад, когда служил. Не любит рассказывать, но иногда проговаривается. Про медведей, которые заходили в расположение части. Про северное сияние в минус сорок. Про солдата из его взвода, который ушёл в тундру за грибами и вернулся через трое суток — седой, но живой.

— Что там было? — спросил я тогда.

— Не знаю, — ответил Серёга. — Он не рассказывал. Только улыбался.

Камчатка делает с людьми странное. Одних ломает. Других — находит.

Интересно, к каким отношусь я?

После обеда — катер.

Маленький, белый, с мотором, который чихает и кашляет, но тащит. Капитан — мужик лет шестидесяти с лицом, которое видело всё: и девяностые, и нулевые, и четырнадцатый год, и ковид. Зовут Михалыч. Просто Михалыч, без имени.

— Куда пойдём? — спрашивает он.

— На выход из бухты, — говорит Серёга. — Океан хочу показать.

— Океан покажу. Только недалеко — волна к вечеру поднимется.

Выходим из бухты.

И я понимаю, почему Серёга хотел это показать.

Тихий океан — не тихий. Это враньё, придуманное картографами, которые никогда его не видели. Океан — серый, стальной, тяжёлый, как взгляд человека, который устал прощать. Волны бьют в борт — не злобно, но настойчиво, напоминая: ты здесь гость, человечек, и гостеприимство моё — не бесконечно.

— Двенадцать тысяч километров до Америки, — говорит Михалыч. — Прямо по курсу. Можем доплыть, если бензина хватит.

— Не хватит, — говорит Борис.

— Знаю. Но помечтать-то можно.

Мечтать. Да. Я тоже мечтал когда-то. Давно. В другой жизни. Когда был одним человеком с одной мечтой.

Какой?

Уже не помню.

Катер качается на волнах. Вахтанг зеленеет — укачало. Борис снимает видео для внуков, которых у него нет, но обязательно будут, как он верит. Серёга стоит на носу, подставляя лицо ветру.

А я смотрю на воду.

На горизонт, где небо сливается с океаном.