Книга Белоснежка для босса, страница 168 – Алёна Амурская

По всем законам логики я должна сейчас испытать злорадство или хотя бы облегчение. Но моя глупая, не поддающаяся никакому контролю эмпатия срабатывает в обход рассудка. Я вижу перед собой не могущественного теневого босса и не садиста, который только что приставлял ствол к моему виску, а изломанного человека, который принял пулю, предназначавшуюся мне.

Мягко, но настойчиво упираюсь ладонями в грудь Батянина, пытаясь отстраниться. Его хватка становится только крепче. Жесткие, перепачканные гарью ладони обхватывают мое лицо, не давая отвернуться.

— Куда? — требовательно спрашивает он хриплым, сорванным шепотом, в котором звенит абсолютный, тотальный контроль, смешанный с животным страхом за меня. Он смотрит так, будто готов переломать кости любому, кто ко мне приблизится.

Я накрываю его запястье своей дрожащей рукой, и только тогда этот огромный суровый мужчина с тяжелым выдохом разжимает пальцы, сдаваясь перед моей слабостью.

Забыв о страхе, об охране, о том, как это выглядит со стороны, подхожу на негнущихся ногах к Мрачко и опускаюсь рядом с ним на колени. Мне плевать на расползающуюся кровь, пропитывающую подол, и едкую пыль, въедающуюся в саднящую кожу. По щекам сами собой текут горячие слезы тяжелой и совершенно необъяснимой человеческой жалости.

Услышав шорох, Герман с мучительным усилием медленно поворачивает ко мне голову.

Его лицо кажется мертвенно-бледным, с заострившимися чертами, а на губах с каждым коротким, сипящим выдохом пузырится розовая кровавая пена. Он смотрит на мои мокрые щеки, и вдруг... кроваво, как настоящий псих, улыбается. Искренне и азартно, словно игрок, который всухую проиграл самую важную партию в своей жизни, но остался искренне восхищен красотой финальной комбинации.

— Вот же... умора... - хрипит он, с трудом глотая воздух. — Сдохнуть... из-за того, что пожалел... любимую игрушку...

Он переводит мутный взгляд на мои слезы, и в его глазах мелькает злое, но почти умиротворенное удовлетворение.

— Почему... ты ревешь? — булькает он, и его кадык дергается от попытки сглотнуть. — Плачешь обо мне... Я же... монстр, Лиза.

В голове вдруг вспыхивает совершенно неуместное дурацкое воспоминание. Тот день, когда я еще считала его просто чудаковатым инвестором, а он вдруг, глядя куда-то сквозь меня, глухо обронил, что в детстве мать никогда не покупала ему раскраски. «Жизнь сама тебя раскрасит без твоих каракулей», — чеканила она, требуя от него только одного: быть великим. И каждый раз, не дотягивая до её больного идеала, он чувствовал себя абсолютно никчемным.

Наверное, именно этот сломанный, так и не раскрасивший свое детство мальчишка сейчас смотрит на меня из глаз умирающего врага Батянина.

Я ничего не отвечаю, потому что слова сейчас не имеют никакого смысла. Лишь отрицательно качаю головой, глотая соленый ком в горле, и инстинктивно, по-матерински тепло и бережно, провожу дрожащими пальцами по его холодеющему лбу, смахивая серую бетонную пыль.

От этого простого человеческого жеста Герман вздрагивает, словно его ударило током, и его губы кривятся в слабой мучительно-горькой усмешке. Как будто он только сейчас, на самом краю бездны, ощутил, чего был лишен всю свою жизнь.

— Что ж, если уж и подыхать... - шепчет он едва слышно, глядя на меня так, словно пытается забрать этот момент с собой во тьму. — ...то только на руках у такой, как ты... зная, что ты будешь жить... раздражая этот грёбаный мир своей нелепостью... глупая женщина.