Книга Белоснежка для босса, страница 169 – Алёна Амурская

Он называет меня глупой и раздражающей, но в этом звучит какое-то странное, искаженное благоговение перед силой, которую он так и не смог сломать.

Сзади раздаются тяжелые шаги. Взгляд Германа с невероятным усилием перекатывается на подошедшего Батянина, который опускается на одно колено прямо в кровавую лужу, плечом к плечу со мной.

Я задерживаю дыхание. Герман напрягает челюсти, и в его глазах вспыхивает загнанная гордость. Он ждет удара. Ждет торжества победителя, издевки или хотя бы ледяного презрения, с которым они смотрели друг на друга десятилетиями.

Но Батянин смотрит на брата в упор без привычной маски глухой ненависти, с суровой усталостью.

— Пришел… лекции читать? — выплевывает Герман вместе со сгустком крови, пытаясь защитить свое амплуа монстра до конца. — Или… добивать будешь? Давай.

Батянин опускает взгляд на огромную рану в груди брата, затем переводит его на мое лицо, залитое слезами, и снова смотрит в глаза Герману.

— Ты закрыл её своей спиной, — ровно произносит он.

Герман скалится, обнажая окровавленные зубы и дыша с заметным трудом.

— Не обольщайся… правильный ты наш. Я просто… жадный. Снайпер охренел, а она... моя добыча.

— Я знаю, — спокойно обрывает его Батянин. — Ты всю жизнь был эгоистичной тварью, Гера. И подохнешь ею.

Мрачко вздрагивает. Услышать забытое, полудетское «Гера» из уст Андрея — это как получить тихий удар под дых.

— Но сегодня ты сохранил жизнь моей женщине, — продолжает Батянин. — Ты мог дать ей умереть, но встал под пулю. Так что всё. Долг закрыт. Мы в расчете, брат.

Слово «брат» падает в звенящую тишину разрушенной гостиной тяжелым камнем, и глаза Германа потрясенно расширяются. Он даже перестает сипеть, уставившись на него. Эти два коротких слова — «в расчете» и «брат», — парализуют его.

Я смотрю на его застывшее лицо и по этому глубочайшему шоку в тускнеющих зрачках вдруг с пугающей ясностью всё понимаю. Батянин ведь ни разу его так не называл. Ни единого раза, даже в шутку, даже в самой ядовитой издевке с того самого проклятого дня, когда Герман убил их отца и усадил мать Андрея в инвалидное кресло. Батянин тогда просто стер саму суть их родства. И сейчас получить это слово обратно, услышав его без издевки на краю могилы...

Пуля просто оборвала бы его жизнь. А это короткое, давно забытое слово вдруг коснулось того сломанного, недолюбленного мальчишки внутри него, который всю жизнь так отчаянно и жестоко пытался доказать, что он хоть чего-то стоит.

Всю свою жизнь он вел эту кровавую войну, строил теневые схемы, шел по головам и разрушал чужие судьбы. Делал всё это только для того, чтобы доказать мертвому отцу и этому миру свою значимость, чтобы заставить Батянина ненавидеть его так же сильно, как ненавидел он сам. А оказалось… что всё это время можно было просто остановиться.

Просто обнулить счета и быть прощенным.

Быть братом...

В его затухающем стекленеющем взгляде мелькает ошеломляющее, почти детское удивление. Оказывается, всё могло быть иначе. Вся Мрачковская империя зла не стоила ровным счетом ничего.

Из уголка его глаза, прочертив светлую влажную дорожку по покрытой цементной пылью щеке, скатывается единственная слеза. Герман не пытается её скрыть, лишь слабо дергает в последней кривой полуулыбке уголком рта.